– Может, все-таки сядешь, дашь отдохнуть ногам и глазам, ты же чуть дыру в полу не проглядел, – предлагает надзиратель-шотландец шутливым тоном.
Посмотрев сквозь него, Махмуд продолжает ходить из угла в угол.
Постояв отпущенное ему время во дворе с заложенными в карманы руками и недокуренной сигаретой за ухом, Махмуд оборачивается и видит, что в дверях его ждет врач.
– Не торопитесь, – жизнерадостно говорит врач, будто Махмуд выглядит занятым.
– Сколько мне еще осталось гулять?
Тот сверяется с часами:
– Если не ошибаюсь, еще минут пять. Снова дождь накрапывает?
Махмуд подставляет небу ладонь:
– Так, еле-еле.
– Наше пресловутое валлийское лето, к сожалению, приносит садоводам больше пользы, чем кому бы то ни было.
Тучи над головой темные, мраморные, каждая из них самодостаточна, между ними виднеются проблески голубого неба. В такую погоду жители Харгейсы отсиживаются по домам, ждут, когда дождь прибьет пыль и остудит воздух.
– Мне нравится, – отвечает Махмуд, не пытаясь сократить расстояние в двадцать футов между ними. Он вертит в руках окурок, представляет, чем занята сейчас его мать: там время на три часа вперед, призыв на молитву
Налетает ветер, брызжет ему в лоб дождем; дома его мать поступала бы так же, сбрызгивала его водой, над которой прежде читала благословения, когда у него поднимался жар, и своим звучным голосом отпугивала всех злых духов. Дом. Впервые в жизни он страстно тоскует по дому, по объятиям и сложному составному запаху матери, по прикосновению ее крепких пальцев, когда она придерживает его за голову, чтобы запечатлеть сухие, легкие, как перья, поцелуи на его щеках. Сколько же времени прошло, он даже не может сосчитать, сколько лет назад в последний раз видел дом, но уж точно не меньше десяти.
– Вам следовало бы уйти с дождя, мистер Маттан.
Махмуд выдергивает из-за уха уже размокший окурок и вдавливает его в землю подошвой.