– Признаюсь в чем? Что я пил, играл в азартные игры, воровал, тратил время на женщин? Да.

– Нет, в том преступлении, за которое тебя держат здесь?

– Нет, я не могу признаться в том, чего не совершал.

– Но не можешь и просить прощения за то, в чем не сознался.

Махмуд прижимает левую ладонь к сердцу, а правую руку поднимает так, чтобы указательный палец был направлен в небо.

– Аллах свидетель, я не убивал эту женщину, моя кровь и ее кровь пролиты безвинно. Передайте это всем. Я умираю не как безвинный человек, а как шахид.

– Мученик? – повторяет аль-Хакими, вскинув бровь.

– Это правда. – Махмуд держит руки в положении клятвенного заверения. – Я помню множество хадисов, которым маалим учил меня в детстве. Есть разные мученики: женщина, которая умирает при родах, и ребенок тащит ее в рай за пуповину – это из Муснада Ахмада. И еще: «Мусульманин, который умирает как чужеземец или в чужой стране, есть шахид», как сказано ибн Маджахом. Разве я не чужеземец в чужой стране?

Аль-Хакими кивает.

– И что же получает мученик? – спрашивает Махмуд, подражая учителю.

– Джаннатуль-Фирдаус.

– Да. Высшее счастье в раю. Я так много узнал здесь, шейх. Я узнал, что только страх заставляет по-настоящему молить Бога о прощении, из самых глубин своего существа. Узнал, какой одинокой становится душа, когда все радости, все хорошее и родное отнято у нее. Узнал, как мала и непрочна эта жизнь и что все в этом мире, этой дунье, – мираж, исчезающий на глазах. Я изведал горький вкус несправедливости. А вы, шейх?

Аль-Хакими качает головой, не сводя бледно-карих глаз с шевелящихся губ Махмуда.

– Это все равно что глотать яд.