Уилкинсон свистит. Он умеет красиво свистеть и заливается всю свою смену, как птица в клетке.
– А давайте «Мэкки-Нож», – предлагает Махмуд.
Набрав побольше воздуха, Уилкинсон издает первые ноты и прищелкивает пальцами, как в джаз-банде.
– Вот так, все верно, – говорит Махмуд со своего места на койке, отбивая ритм ногой.
Перкинс ходит по камере, по привычке то и дело что-нибудь оправляя и отряхивая, но и он при этом напевает, наслаждаясь моментом. Открыв шкаф у противоположной стены, он заглядывает туда и убеждается, что шкаф пуст, если не считать проволочной вешалки и запасного одеяла.
– Скоро тебе вернут костюм, сможешь повесить его сюда.
– Конечно, – говорит Махмуд, вращая головой. – Я вот все думаю…
– О чем? – Перкинс поворачивается лицом к нему, и Уилкинсон перестает свистеть.
– Если я захочу, я могу вызвать сюда полицию? Чтобы у меня взяли показания?
– Да, ты вполне имеешь на это право.
– Чертовски верно, Финеас, – соглашается Уилкинсон.
– Я хочу так и сделать. Позвоните ему, этому лживому детективу Пауэллу, пусть возьмет у меня показания, чтобы не только полиция записывала мою историю. Я скажу последнее слово.
– Я отправлю сообщение в полицейский участок, но…
– Но что?
– Не возлагай больших надежд на то, что от этого хоть что-нибудь изменится.
Махмуд отметает это предположение:
– Знаю. Какая бы ложь или истина ни исходила от полиции Кардиффа, уже слишком поздно, чтобы она помогла или навредила мне. Приведите его сюда, и я расскажу ему то, что