Детектив Пауэлл приходит на той же неделе, в половине одиннадцатого утра. Его неуклюжее тело слишком велико для камеры, краснощекое лицо влажно блестит под фетровой шляпой, с черного макинтоша стекают на пол дождевые капли. Он приветствует надзирателей, как давних друзей, заводит с Уилкинсоном разговор о летних дождях и лишь потом замечает присутствие Махмуда. Прищурив глаза и опустив по бокам прямые как палки руки, он начинает:

– Ты посылал за мной, Маттан?

Махмуд садится, глядя на него сверху вниз со спокойным, ничем не скованным презрением:

– Правильно.

– Дайте-ка я заберу ваш плащ, пока нам не пришлось вытирать здесь пол, – вмешивается Перкинс и тянется к плечам детектива.

– Кто сказал, что тюремные надзиратели в Министерстве внутренних дел навроде официанток? Не я, – смеется Пауэлл, стряхивает с плеч плащ, и Перкинс вешает его в шкаф.

Ему хватает наглости смеяться в моей камере, думает Махмуд, глядя, как Пауэлл словно складывается всем телом, садясь напротив него, его колени потрескивают, он медленно придвигает зад к спинке стула.

– Найдется ли спорт более мстительный к старикам, чем регби? – спрашивает он у Уилкинсона, который лишь улыбается в ответ.

– Пауэлл, – говорит Махмуд, завладевая его вниманием, – вы посадили меня сюда, но вам уже слишком поздно вытаскивать меня отсюда, понимаете? А теперь, при этих двух людях в качестве моих свидетелей, – он указывает на Перкинса и Уилкинсона, – выслушайте меня и запишите мои слова. Вы пишете мою историю не для моих сыновей и не для кого-нибудь еще, ясно?

– Я всего лишь смиренный слуга закона, я не могу поместить кого-либо туда, где ему не положено быть, мистер Маттан.

Махмуд впивается в него взглядом, рассматривает чуть ли не как под микроскопом, стараясь понять, действительно ли Пауэлл человеческое существо с кровью, текущей в его жилах. Тонкие красные сосудики сверху на его ноздрях и щеках вроде бы подтверждают это предположение, но какой человек способен так невозмутимо сидеть здесь, зная, что его ложь обрекла невиновного на смерть?

– Ладно, давай тогда начнем. Четверг, 26 августа 1952 года, – говорит Пауэлл и достает из кармана пиджака линованный блокнот.

– Я готов, – говорит Махмуд, кладет ладони на стол и делает глубокий вдох. – Если правительство устраивает, что убийца гуляет на свободе, а меня повесят ни за что, – удачи правительству, а я очень рад быть повешенным ни за что.

Пауэлл кривится, но продолжает писать, пока Махмуд не узнает, как ему кажется, написанные слова «ни за что».

– Не хочу больше ждать, хочу, чтобы меня повесили как можно скорее.