Такой конец был гораздо лучше.
Осмий – это самое тяжелое вещество в мире, и сейчас мне вдруг подумалось: вот чего не хватало моему отцу. Ему нужны были сверхтяжелые ботинки на осмиевой подошве, чтобы удержаться на Земле. Помните, он сказал, что музыка – это космос и ему не нужно улетать куда-то еще, потому что ему и здесь, на Земле, замечательно? Так вот, я почти уверен, что это полная ерунда. Может быть, когда-то он и чувствовал себя так, но к тому времени, когда мне исполнилось семь или восемь, он уже входил в сумеречную зону, и они с мамой часто ссорились. В основном из-за курения марихуаны – они никогда не говорили об этом прямо, по крайней мере, при мне, но я знал, в чем дело. Отец хотел завязать, и он правда пытался, просто не мог, и всегда было понятно, что он снова начал, потому что он становился похож на потерянного в космосе: вращается себе по орбите в какой-то другой галактике, и ничто здесь не может его удержать. Даже осмий. Даже я.
Но я помню, когда я был совсем маленьким, ему не нужна была травка, и музыка действительно была для него
Вот что еще нужно сказать про отца. Когда он был жив, он был совершенно, полностью живым. Я помню, как он слушал свою любимую запись «Sing Sing Sing (With a Swing)» из концерта 1938 года в Карнеги-холле. Он ставил ее снова и снова, и каждый раз, слушая, он начинал плакать, а я никак не мог понять почему, и он пытался объяснить:
«Это прямой эфир, Бенни! Слушай! Это Бейб Рассин на тенор-саксофоне. И Гарри Джеймс на трубе. И Джин Крупа на барабанах – ах, чувак, послушай эти ударные, как он это делает!»
Я как сейчас слышу его голос и вижу, как он постукивает ногой в такт звукам биг-бэнда, кивает головой и подпрыгивает всем телом. Мне он сам казался очень классным, и я пытался ему подражать. Мы слушали трио трубачей, и примерно через семь минут он закрывал глаза и говорил: «Погоди, погоди, вот сейчас! Сейчас вступит Гудмен!» А потом мы слушали эти чистейшие извивы соло на кларнете, и мой отец буквально вибрировал, ожидая этого сумасшедшего невозможного «си», которые выше высокого «си», и когда Гудмен исполнял это, отец кричал «Да!» и крепко обнимал меня: «Вот так, Бенни! О, малыш, какой это крутой джаз! Это просто забой…»
А потом Гудмен выпускает Джесс Стейси на фортепианное соло, которое начинается так мягко и нежно, и кто-то из зрителей, а может быть, из музыкантов, кричит: «Да, папа», и лицо моего папы расплывается в широкой улыбке, и он раскачивается вместе со мной и шепчет: «Послушай, это Дебюсси, а вот это Равель, слышишь?» Он хочет, чтобы я услышал музыку его ушами, и к тому моменту, когда Стейси заканчивает и публика взрывается аплодисментами, а Крупа поднимает свои палочки и задает овациям ритм, папино лицо уже все мокрое от слез, глаза его сияют, он крепко обнимает меня и повторяет: «Послушай, Бенни-бой! Вот это настоящая жизнь, вот так надо жить!»