– Спасибо тебе, моя дорогая. – Бутылочник потянулся к ее руке губами, поцеловал татуировку звездного скопления на внутренней стороне ее запястья и совсем тихо добавил: – Прости меня, пожалуйста.

– Ладно. – Алеф присела на корточки у его ног и начала доставать из пакета еду: завернутые в фольгу длинные большие сэндвичи-рулеты[58]. Она протянула один Бутылочнику, другой Бенни, который присел рядом с ней.

– Это я виноват, – произнес старик, скорбно глядя на сэндвич. – Я был неосторожен. Я не должен был быть таким беспечным.

Его большая голова тяжело раскачивалась из стороны в сторону.

– Верно, – сказала Алеф. – Но ты же ничего не можешь с собой поделать.

– Мне не следовало их выпускать.

– А мне следовало быть предусмотрительней.

– Я не думал, что они меня укусят. – Старик жалобно посмотрел на Алеф. – Я думал, что я им нравлюсь.

По лицу Алеф, как рябь по воде, пробежала болезненная судорога.

– На самом деле им никто не нравился, кроме меня, – сказала она, глядя на горы. – Они были хорьком-однолюбом.

ВАЗ, подумал Бенни. Они говорят о ВАЗ.

– Что случилось?

Алеф сняла фольгу с сэндвича, откусила кусочек и стала медленно жевать.

Бенни смотрел, как движется ее изящный подбородок, как красивое горло совершает глотательные движения. К ее нижней губе прилипла крошка тортильи. Бенни захотелось ее снять. Желательно – губами, а потом съесть. Это было бы восхитительно.

Видимо, Алеф почувствовала его взгляд.

– Ешь, – сказала она. Его сэндвич был с авокадо, салатом и сыром.

Только когда он откусил кусочек, она заговорила.

– Я была на реабилитации, – сообщила она. – Случилось кое-что дерьмовое, и я опять оказалась в больнице.

Она не стала вдаваться в подробности. Алеф никогда не рассказывала о своем диагнозе, а Бенни никогда не рассказывал ей о своем. Они не обсуждали эту тему.

– Хреново, – сказал он.