Вот, я только что позвонила в полицейский участок и заставила их принять мое заявление. Теперь я знаю, как это сделать, и у меня это хорошо получается. Скоро я буду знать всех дежурных офицеров по именам. Сегодня вечером со мной разговаривала женщина-полицейский, и она спросила, не поссорились ли мы с сыном накануне. Я честно ответила, что нет, не в этот раз. Первые два раза он злился на меня, но на этот раз я спала, когда он ушел, а перед уходом он сложил мои футболки. Это было как подарок! Он сложил их по вашему японскому способу, который я ему показала, и когда я проснулась, все рубашки были разложены в ящике по цвету. Мило, правда? Кто из детей еще так поступает? Но этого я полицейским не говорила.

В ночь смерти Кенджи, перед тем как он ушел из дома, мы поссорились. Я даже не помню, как это началось. С какой-нибудь глупости. Мы были в спальне, и он готовился к концерту. Может быть, он сказал, что придет поздно, чтобы я не ждала. Ждать я и правда терпеть не могу, но когда тебе говорят не ждать, это ведь еще хуже, понимаете? Я просто хотела, чтобы он остался дома. Я хотела, чтобы он захотел остаться дома с женой и сыном, и видимо, в глубине души я понимала, что он опять начал употреблять наркотики. А еще, помнится, я смотрела, как он застегивает фланелевую рубашку, и вдруг сказала что-то вроде: «ты уже не бываешь дома», или «мы тебя никогда не увидим», и он грустно улыбнулся мне и надел эту свою дурацкую шляпу-поркпай. Он выглядел так великолепно в этой шляпе, наверное, это и стало последней каплей – то, как великолепно он выглядел, и эта грустная улыбка. Он как будто соглашался, что я права, но при этом великолепно выглядеть, тусоваться в клубе и балдеть с группой – это якобы выше его сил, что, конечно, абсолютная ерунда. Он стоял перед зеркалом, поправляя наклон шляпы, и я как-то потерялась. Я ничего больше не сказала. Просто сидела на кровати, а он поцеловал меня в лоб и спустился вниз. Я слышала, как он взял в гостиной свой кларнет и надел пиджак.

Тогда я встала и спустилась на кухню. Он стоял перед дверцей холодильника и возился с магнитами. Тогда я этого не знала, но он писал мне стихотворение. «Я скоро вернусь», – пообещал он, но мы оба знали, что это неправда.

«Не утруждайся», – сказала я как можно холоднее, и когда он вышел через заднюю дверь, я взяла свой любимый розовый чайник, который стоял на столе, и бросила ему вслед. Чайник разбился об дверь. Я уверена, что Кенджи это слышал.

Вот стихотворение, которое он оставил мне на холодильнике:

Моя изобильная женщина мать богиня любовь