И хотя говорю под присягой чистую правду, я чувствую себя виноватой за это признание, ведь мама тоже в зале суда. Думаю, дети всегда ближе к одному родителю, чем к другому. Мы можем любить обоих, но есть тот, кто тебе больше подходит. Я смотрю на то место, где сидела мама, но ее там нет. Неужели она все еще в уборной? Может, ей плохо и мне пора волноваться… Но голос Цирконии возвращает меня в зал суда.

– Что ты можешь сказать об отношениях твоего отца с Эдвардом?

– У него не было отношений с Эдвардом. Эдвард нас бросил.

Но, произнося эти слова, я смотрю на брата. Можно ли злиться на кого-то, если он совершил глупость, но при этом был совершенно уверен, что поступает правильно?

– А как насчет твоих отношений с Эдвардом? – спрашивает Циркония.

Мне всегда говорили, что я похожа на мать, а Эдвард – вылитая копия отца. Но теперь я понимаю, что это не совсем так. У нас с Эдвардом одинаковый цвет глаз. Они странного орехового цвета, отличного от глаз матери и отца.

– Я его почти не помню, – бормочу я.

– Какие травмы ты получила в день аварии?

– У меня вывих и перелом плеча. Доктор говорит, что головка плечевого сустава раздроблена. А еще у меня был ушиб ребер и сотрясение мозга.

– Как тебя лечили?

– Мне сделали операцию, – отвечаю я. – В руку вставили металлический стержень, и плечо удерживается на месте резиновой лентой и чем-то вроде проволочной сетки. – Я смотрю на побледневшее лицо судьи. – Честное слово!

– Ты принимала какие-нибудь лекарства?

– Обезболивающие. В основном морфин.

– Как долго ты пробыла в больнице?

– Шесть дней. После операции у меня развилась инфекция, которую нужно было лечить.

Циркония хмурится:

– Похоже, у тебя была серьезная травма.

– Хуже всего, что я правша. Ну… во всяком случае, была правшой.

– Ты слышала, как твой брат давал показания о разговоре, который у вас произошел до того, как он принял решение прекратить жизнеобеспечение вашего отца. Когда это было?

– На пятую ночь в больнице. Мне было очень больно, и медсестры дали лекарство, чтобы помочь уснуть.