– И все же брат пытался поговорить с тобой о таком серьезном вопросе, как жизнь или смерть вашего отца?
– Ко мне в палату приходили врачи, чтобы рассказать о прогнозе для отца. Если честно, я расстроилась. Я не могла слушать, как они говорят, что отец никогда не выздоровеет. У меня не было сил, чтобы спорить с ними. Одна медсестра выгнала всех из палаты, потому что я разволновалась и она боялась, что швы разойдутся.
Циркония переводит взгляд на Эдварда:
– И именно в эту минуту твой брат решил поговорить по душам?
– Да. Я сказала, что больше не могу. Я имела в виду, что не могу слушать, как врачи говорят о моем отце, будто он уже мертв. Но Эдвард, очевидно, подумал, что я не могу принять решение об уходе за отцом.
– Протестую! – произносит Джо. – Надуманное заявление.
– Протест принимается, – говорит судья.
– После этого ты еще говорила с братом?
– Да, – отвечаю я. – Когда он собирался убить отца.
– Не могла бы ты описать этот момент суду?
Мне очень не хочется, но через секунду я снова оказываюсь в больнице и слышу, как больничный адвокат говорит, что Эдвард соврал о моем согласии. Я бегу босиком по лестнице в палату отца в отделении реанимации. Там тесно от скопления людей, как на вечеринке, куда меня не пригласили. «Он все врет!» – кричу я, и голос пульсирует так глубоко внутри, что кажется первобытным, чужим.
Когда адвокат отменяет процедуру, наступает момент облегчения, и из глаз текут слезы. Запоздалая реакция на понимание, что чудом избежал смерти.
В последний раз я чувствовала ее, когда наш грузовик врезался в дерево, прежде чем…
Прежде…
– Казалось, что Эдвард меня даже не слышит, – тихо говорю я. – Он оттолкнул с дороги медсестру, наклонился и выдернул аппарат искусственной вентиляции легких из розетки.
Судья смотрит на меня, призывая продолжать.
– Кто-то снова включил аппарат. Санитар держал Эдварда, пока не пришла охрана и не забрала его.
– Кара, как себя чувствует твой отец после такого происшествия?
Я качаю головой:
– К счастью, его состояние не изменилось. Без кислорода мозг мог умереть.