После того как я услышала эту новость, у меня такое чувство, будто в горле засела заноза, но совсем по другой причине, чем можно предположить. Я чувствую – и знаю, как безумно это звучит, – облегчение. Значит, я не единственная, кто с маху сел в лужу.

Мать сказала, что в глазах отца я идеальна, но она ошибается. Так что, может быть, мы сумеем быть неидеальными друг для друга.

Я сажусь на свидетельское место и оказываюсь напротив Эдварда. Я все время думаю о том, что сказала мать, – как он пытался защитить меня, уйдя из семьи. По-моему, ему следует пересмотреть свои понятия об альтруизме. Он спас нашу семью, пропав из моей жизни? С таким же успехом можно сказать, что он хочет убить отца только из соображений гуманности.

«Все совершают ошибки», – сказала мать.

В начальной школе у меня был друг, чья семья выглядела настолько идеальной, словно только что сошла с рекламного плаката. Они не забывали о днях рождения друг друга, и, клянусь, братья и сестры никогда не ссорились, а родители вели себя так, словно повстречались этим утром и влюбились с первого взгляда. Это было как минимум странно. Они казались пластмассовыми куклами, и я поневоле задавалась вопросом, что происходит, когда зрители в моем лице удаляются и им не перед кем разыгрывать шоу.

Моя семья, с другой стороны, состояла из отца, предпочитавшего общество диких животных, матери, которая иногда ложилась спать с головной болью, хотя мы знали, что она плачет, оплачивающего счета пятнадцатилетнего мальчика и меня – ребенка, симулировавшего рвоту в День Сэди Хокинс[4], чтобы не идти на танцевальную вечеринку в школе, куда все девочки пригласили пап. А мне хотелось остаться дома из-за болезни и никого не огорчать.

Я задаюсь вопросом: что же делает семью семьей? Вовсе не то, что они никогда не ошибаются, а наоборот, дают второй шанс любимым людям, которые в чем-то оступились.

И опять, когда меня пытаются привести к присяге, я не могу этого сделать, потому что правая рука по-прежнему крепко примотана к телу. Но я все равно обещаю говорить правду.

Циркония неторопливо идет ко мне. Забавно, как уместно она смотрится в зале суда, даже несмотря на сумасшедшие флуоресцентные колготки и желтые туфли на каблуке.

– Кара, – начинает Циркония, – сколько тебе лет?

– Семнадцать, – отвечаю я. – И три четверти.

– Когда у тебя день рождения?

– Через три месяца.

– Где ты жила на момент аварии?

– С отцом. Я живу с ним последние четыре года.

– Кара, как бы ты описала свои отношения с отцом?

– Мы все делаем вместе, – говорю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я много времени провожу в Редмонде, помогая ему с волками. Кроме того, я по большому счету веду наше хозяйство, потому что он очень занят своими исследованиями. Мы ездили в поход в Уайт-Маунтинс, и он учил меня ориентироваться на местности. Иногда мы просто проводим время дома. Мы готовим пасту – отец научил меня особому рецепту соуса болоньез – и смотрим фильмы. Но он также первый человек, к которому я иду, когда получаю хорошую оценку за контрольную, или кто-то из учеников меня обижает, или если мне нужен ответ на какой-то вопрос. Почти всем, что знаю, я обязана ему.