После метелей, которые следовало пережидать, Серёга заново открывал путь, рванув поводья истошным наклоном всем туловищем вперёд, головой к дому, потому что занастившийся снег скользил плохо, драл деревянные полозья и вдобавок ломался, как вафельный, глубоко погружая саночный задок. Покупные дрова слишком дороги, и быть их у Серёги не могло. Несомые вешней рекой были недосягаемы, поскольку не было лодочного мотора. Приходилось запрягаться в постромки. Одной во́зки, как правило, хватало на топку-другую, а затем по кругу, мороз ли, хиус ли на дворе. Но в пургу-то нужно было кочегарить тем более: в старой, давно не конопаченой избе свистало.
Так, с осени до первых промоин топление печи становилась основным делом, равным, вероятно, тому поручению, какое давали древнему предку, на время общей охоты решением племени оставляемому в пещере для поддержания огня. И только та разница была, что современный человек давно приручил огонь, заключив его в коробок, не глядя нашариваемый за дверным наличником, и, следовательно, не было боязни его проспать, да никто и не приговаривал человека к этой бессменной вахте.
Тут, возможно, главным было другое. Человек сам, своим хотением определял для себя цель и, важная она или ничтожная, самозабвенно шёл к ней, словно к вешке, страшась заблудиться и самого себя потерять, как тот первобытный огонёк, рождённый благодаря природе и не способный объявиться на белом свете никак иначе. А когда человек всё-таки блудил, спалив дрова и бросив санки под навес, то с окончанием запоя, точно на выходе из чёрного леса, обретал себя тяжко и долго, и первым делом из последних щепок раскладывал в холодной печи огонь – как непосредственный и зримый смысл для дальнейшего существования.
8
8
Вот и всё. Больше ничего в Серёгиной судьбе как будто и не было. Всё это: и пьянка, и рыбалка, и дрова, и калым – односложно и тягуче проистекало из года в год, не разветвляя жизнь иными притоками, но вместе с тем наполняя её вечным и грешным содержанием, из которого, как из песни, ничего не выкинуть. Но к которому, правда, нечего и добавить.
9
9
Спустя день-два после Серёгиной смерти снег дыбом в лицо и уже задувает налаженную тропинку, будто, словно белую ковровую дорожку, которую Серёга постелил, хочет свернуть трубкой и унести. Смотрю через реку на притихшую избу: голодное клацанье ворот, чёрное молчание окон, серебряная подпушь изморози по срезу продымившей ещё при хозяине и вместе с ним остывшей печной трубы.
10
10
Последний раз видел его в декабре, незадолго до трагической ночи. Снял с уды налима и, вьющегося, ещё живого, небрежно поволок, продев сквозь жабры проволочный крючок, который издалека не было видно, а потому казалось, что налим, как в сказке, сам едет за человеком на хвосте.