Зато горазд на другое.

Кажется, из всех видов прибытка, которыми возможно перемочься в деревне, дядя Лёня освоил в совершенстве и уверенно застолбил за собой только рытьё могил. Его вполне задёргали этой на́добой, говоря по нынешним временам, когда кладбище выдвинулось в поле, а на въезде за кладбищенские ворота даже сложили бревенчатую избушку с железной печкой – копальщикам согреться в холода, дёрнуть рюмку-другую. Дядя Лёня и строил на пару с корефаном.

– Все-е-ех похороню! – напиваясь на поминках и поднимая руки, порванные ломом и лопатой, мрачно обещает дядя Лёня.

Бывает, конечно, более одухотворяющая треба: вместе с женой пропалывают грядки старикам, красят, белят, наклеивают обои. Зимой дядя Лёня чистит снег, колет дрова, либо что-нибудь другое по хозяйству. Прошлым летом, к слову, латал крышу медпункта, взяв помощника. Ну, закорячили по слегам четыре листа шифера, закрепили на три гвоздя. За работу назначили тысячу рублей. К вечеру распорядились ими. Назавтра тут как тут:

– Ещё тысячу!

Когда отказали:

– Полезай, Валерка, на крышу, сбрасывай шифер!

И убежали, хлопнув дверью. Что с ними будешь делать?!

3

3

Этой весной дядя Лёня разжился непыльным калымом. Накануне 9 Мая рано утром загрохотал кулаком в дверь школы, попросил кисточки и краску из кабинета рисования, стал подмалёвывать выцветшие списки на мемориальной стене во дворе, за кустами акации. Видно, что старается на совесть, но получается не ахти. Ведёт то жидко, то густо, вылезает за гравированные контуры букв и роняет капельки, вытирая тряпочкой. Когда забывает, капельки растекаются и засыхают, как янтарная смолка, и дядя Лёня, плюнув, немного погодя и уже размокшие промокает вместе со слюной.

Погода с вечера дождливая, нет-нет да посыплет. Дядя Лёня, ёжась в налипшем костюме «Адидас» с зашитой молнией, но не прекращая обводить, талантливо и с неприличными подробностями ругает небо, дождь, севшую на забор ворону, а с нею и главу администрации, что пообещала за работу тити-мити, и себя, «подписавшегося» на эту халтуру… Словом, что ни попадя! Но при этом и всамделишная боль, которая пронзает душу выпущенной стрелой и торчит из печёнок:

– Дак вот я думаю, сынок, мы хоть какие-никакие, а были нужны! Теперь же нам сказали: «Закройте с той стороны калитку!» Вот я – работал на совхозном складе… Какой там кладовщиком! Наживал за сто сорок шесть рэ чахотку… Много я украл?! Ну, мешок пшеницы или комбикорма скоммуниздишь по тихой грусти, спрячешь в канаве! Ночью прибежишь с тележкой, да и то не себе, а той же тёте Шуре толкнёшь за бутылочку… А сейчас?! Чуть его выберут, как, смотришь, уже тырить начал. Всю страну раздербанили, а на нас, нищету, грешат! Нет, ты приди ко мне, поищи: есть у меня чё или нет?! Ты ведь не был у меня, сынок? И правильно, делать не хрен…