– Сидите здесь, балаболите, а вас подслушивают.

– На здоровье, нельзя же стукачей без работы оставлять. А как твои дела, комбинатор?

Гена смотрит на Славика, вроде просил помалкивать про обмен. Сережа понимает его взгляд.

– Это не он мне сказал, об этом вся контора говорит.

– Делать им нечего.

– Здесь ты прав. Твоя ошибка в другом.

– В чем? – торопливо спрашивает удивленный Гена.

– Нельзя потомственному крестьянину пускать корни в городской асфальт.

Вот, оказывается, что его беспокоит, а Гена и впрямь засомневался, начал гадать, в чем его просчет, а тут всего лишь попытка ущипнуть, обыкновенные завидки, потому что сам не способен на такие «ошибки».

– Приходится, коли у вас цепкости нет. Надо кому-то и в городе работать.

– А что станется с вашей хваленой пейзанской целомудренностью? Ей не выжить в этом Содоме.

– Ты попроще выражайся, мы же деревенские.

Сережа неожиданно скучнеет. Гена это видит, хотя и не может понять, чем его достал. Но главное, что напор остановлен и теперь надо наступать самому.

– Ну, так что ты имел в виду под целомудренностью?

– Как тебе сказать… – Сережа зачем-то вздыхает и говорит, словно извиняясь: – Город все-таки развратен, ленив, блудлив, а крестьяне у нас честные, трудолюбивые, с чистой душой… Неужели не жалко растерять такое богатство?

– Что ты о чужом богатстве переживаешь, о своем лучше подумай, – выговаривает Гена и, чтобы надежнее припечатать, добавляет: – Или не думается в общаге, в любимой «кошаре».

– Мне общественное дороже личного.

– В том и дело, что считать чужое слишком много желающих развелось.

– Ты прав, Геночка, больше не буду.

Сережа переводит разговор на смешочки, делает вид, что ему лень спорить, может, и так, может, Гена если и не выиграл, но, во всяком случае, не проиграл, в этом он уверен.