Она собиралась встретить меня. Но в порту ее не было. В общем-то, ничего страшного не случилось. Мало ли что могло помешать. Я все понимал, но почему-то подумалось, что я могу и не увидеть прежней Анюты. Бывает же – человек, выехав из города, расслабляется, отмякает душой, но стоит ему возвратиться в свою среду – и он сразу же подтягивается, врастает в прежнюю защитную оболочку. Но опасения не успели разрастись, потому что на первом же автобусе приехала Анюта и была она все той же, разве что непривычно возбужденной, но это легко объяснялось. И еще она попросила купить большой букет гладиолусов. Прежде она никогда не просила у меня что-нибудь купить. Но и это было понятно. Правда, из-за этих цветов мы чуть не опоздали на автобус. Точнее, опоздали, он уже тронулся, но водитель заметил нас, бегущих с букетом, и притормозил. И только когда мы уселись и отдышались, Анюта объяснила, зачем понадобились гладиолусы. Оказалось, ее отпустили с работы с обязательным условием – привести меня на смотрины. Я уныло вздохнул – веди, мол, раз надо, пусть смотрят, авось не полиняю. Шутка получилась не такой веселой, как хотелось бы. Расстроенная Анюта начала меня успокаивать и объяснять, какой хороший народ у них на кафедре. Но я-то видел, как ей самой хочется похвастаться женихом.

Когда мы вошли в ординаторскую, четверо или пятеро мужчин примерно моего возраста хором грянули: «Горько!» Послушная их приказу, Анюта не глядя сунула в чьи-то руки букет и обвила мою шею. Конечно, никакого приказа она не слышала, ничьей воле не подчинялась, кроме своей, но я воспринял порыв как торопливую покорность им. Что-то вдруг нашло.

С этого и началось.

Ее коллеги, так они себя величали, в основном мужчины, рассматривали меня, а я присматривался и прислушивался к ним. Хотя внешне все выглядело пристойно: собрали стол, говорили тосты, дружно хвалили невесту.

Может, потому, что сам в юности мечтал отпустить усы, но они росли жиденькими и бесцветными, я выделил из коллег двоих, усатых. Один был крупный, с костистым лицом и тяжелыми волосатыми руками, второй – сухонький, с тихим вкрадчивым голосом. Маленький все распинался: какой замечательный человек их Аннушка. Меня так и подмывало крикнуть, что она уже моя, а не их. Но боялся показаться смешным. Потому что уже сомневался. Может, они действительно имеют больше прав называть ее своей. А здоровый кривлялся, кричал, что я граблю их клинику, и лез к нам обниматься. Я смотрел, как его длинные толстые пальцы сжимают плечо Анюты, и улыбался. Старался казаться польщенным. Так, с глупенькой улыбкой, я и просидел все смотрины.