Одним из сплачивающих факторов, которые действовали в империи, был внос прямых налогов, еще одним – система уголовного судопроизводства. Как отмечалось в главе 7, все подданные царя теоретически могли обратиться к нему напрямую, послав челобитную. Все (кроме наиболее опасных преступников), как считалось, обладали честью и могли защищать ее в суде; точно так же представители любой социальной группы, независимо от социального статуса, пола, религии или этнической принадлежности, могли возбуждать дела, давать показания, становиться поручителями, участвовать в работе судебной системы иным образом – и делали это. Даже холопы, обремененные долгами невольники, обращались в суды, хотя и не платили налогов.

Чтобы выполнять теоретически закрепленную за ним обязанность – защищать свой народ от зла – и решать практические задачи, то есть поддерживать закон и порядок, царь содержал особые суды для наиболее тяжких преступлений (повторно совершенных деяний, измен, ереси и других), а также суды для рассмотрения споров о земле и других продуктивных ресурсах. Наподобие кадийских судов в Османской империи, они обслуживали всех подданных правителя, которые могли обращаться в них индивидуально и коллективно. В многонациональной империи такие органы правосудия – воеводские суды в провинции, приказы в центре – разрешали межэтнические или межконфессиональные конфликты, укрепляя принадлежавшую царю монополию на насилие, чтобы не допустить кровной мести и частного насилия. Представители неславянских народов обращались в царские суды наравне с восточными славянами. Дошедшие до нашего времени многочисленные судебные дела из Среднего Поволжья, относящиеся к XVII веку, демонстрируют, что татары, мордвины, другие коренные жители постоянно судились с русскими и не только русскими. Так, в 1674 году русского казака из Кадомского гарнизона обвинили в убийстве татарки; в 1670 году несколько торговцев-черкасов судились с русскими крестьянами, которые, по их словам, напали на них и ограбили. Порой иски подавали русские совместно с представителями других народов: в 1680 году один русский крестьян указал в качестве свидетелей по выдвинутому им иску своих соседей, татарина и мордвина. Когда судьи назначали общественные дознания для установления фактов и выяснения репутации обвиняемых, русские опрашивались наравне с нерусскими, причем первые клялись на кресте, а вторые – «по их вере».

Такой свободный доступ к судам был характерен не только для Среднего Поволжья: в Сибири плательщики ясака подавали в суд на русских и нерусских, если дело было достаточно серьезным. К примеру, в 1639–1640 годах местные уроженцы пожаловались на своего воеводу за то, что он не вручил им подобающих подарков и тем навлек на них позор; в 1673 году один якут обвинил другого в изнасиловании своей жены; в 1680 году двое татар, находившихся на русской службе (служилые татары), решали через суд спор, связанный с владением землей и бесчестьем. Если один представитель нерусской народности обвинял другого в тяжком преступлении, суд не принимал во внимание местные традиции – дело рассматривали в соответствии с общеимперскими процедурами и правилами назначения наказаний. Именно так разворачивались события, когда одна группа татар обвиняла другую в убийстве (два случая – 1675 и 1685 годы); этот принцип был четко сформулирован в деле об убийстве, слушавшемся около 1649 года. Тогда русский убил тунгусского князя, якобы из самообороны, и тунгусская община потребовала выдать его, «чтобы повесить или убить». Суд постановил, что виновный должен быть наказан согласно русским законам. Согласно решению Сибирского приказа, воеводе предстояло разъяснить тунгусам, что если бы какие-либо лица «сделали так с умышленья, и им бы за то умышленное дело довелося та же учинити смерть без пощады, а за безхитростное дело нашим руским людем довелось чинить наказанье, а не смертная казнь… Да и промеж их, тунгусов, не умышленные смертные убойства бывают, и убойцов они из роду в род не выдают же». Итак, суд подтвердил монополию государства на насилие и применил нормы, разработанные московскими приказными людьми.