С первого декабря Лидию отправляют на пенсию. Библиотеки, в которой она проработала восемнадцать лет, уже фактически не существует. На́ дом перестали выдавать в июне. В сентябре закрылись полностью. Львиную долю их ветхого фонда списали, включая многое из того, что она теперь собирает по всему городу. Впрочем, и те книги, которые по правилам не подлежат списанию, вряд ли кому-то понадобятся. Центральная их не возьмёт, там свои некуда ставить. Детская тоже не возьмёт. На макулатуру – и то нынче не вывезут. Сожгут во дворе заодно с каталогом и полками. Разве что по школам удастся какие-то книжки пристроить. Или в тот же техникум. Можно как раз переговорить с Герасимовым на этот счёт, убить двух зайцев одним походом за Плюссу.

Во время наводки Лидия много думает о «Повестях литовских писателей» – особенно дома, пока ест пирожки. Книга хранится в комнате в письменном отделении секретера. В последние месяцы Лидия часто достаёт её оттуда, но не для чтения. Просто чтобы подержать в руках. Она помнит сюжеты ПЛП лучше, чем «Иронию судьбы», некоторые абзацы знает наизусть. Ей больше не нужно читать сборник фантастики в изумрудной обложке; ей нужно принять решение. Её мысли крутятся вокруг одного: следует ли наконец восстановить ПЛП в фонде библиотеки. Она годами откладывала это решение. Теперь его некуда откладывать. Место в будущем кончилось.

За целую жизнь, прожитую среди помпезной лжи сверху и рутинной показухи на местах, Лидия Никитична лишь однажды совершила подлог: в 1984 году, когда списала литовскую фантастику как «утерянную читателем». Спору нет, она сделала это, потому что не хотела отдавать хорошую книгу главлитовцам и кагэбэшникам. Но всё же она пошла на обман, и этот обман до сих пор не даёт ей покоя. Она понимает, что её дилемма высосана из пальца; понимает, что занимается нравственной казуистикой. Советской власти больше нет, КГБ вроде бы тоже нет, Союз развалился, а она продолжает играть в то, что Валька, её сестра по матери, всегда называла «честноплюйством». Бывало, ещё при Брежневе, когда муж только умер, придёт, опрокинет рюмки три – и пошло-поехало, как с пластинки:

– Думаешь, Лидка, кому-то есть дело тыщу лет, что ты там не тащишь ничего? Думаешь, ты чего-то этим изменишь? Ни хера ты никогда не изменишь. Декабристка, блядь, из говна вылупивши. Отправила Мишку на кладбище, хапнула квартиру и корчит интеллигенцию. Ни ты, ни писатели твои сраные – ничего вы никогда не измените для простых людей.

Валька была права тогда, и Валька права теперь. С Валькиной точки зрения, с любой точки зрения, её беготня за книжками – курам на смех. Лидия думает об этом, когда присаживается на табуретку, чтобы натянуть сапоги. Думает без особых эмоций, словно не раз мусолила эти мысли раньше. Всё, что её заботит, всё, что она делает, – никчёмно, безнадёжно, безденежно. Она сейчас уже не справляется без Валькиных подачек. Выгонят на пенсию в декабре – совсем без Вальки зубы положит на полку. С нынешними-то ценами.