И все же тут я наконец ломаюсь, потому что впервые догадываюсь, что не скуплю все лучшее на ближайшие годы. «Нигма» доканывает меня бескрайностью шедевров для юношества, которые бесконечно выигрывают от картинок, но закрывают всего лишь узкий сегментик чтения – в данном случае старинной приключенческой прозы. Кроме того, приходит на память насмешливое: «Ты думала, что сможешь переписать все стихи?» – от подруги-поэта, которой я призналась, что в детстве составила свою рукописную антологию любимых стихов по темам. Конечно, нет, я тогда не думала, и не было у меня в планах выпить море, но вот сейчас я как будто пытаюсь черпнуть до дна.

Самое же правдивое – что я хочу, наконец хочу остановиться вот так, здесь, от собственного разумного довода, что больше книг, чем уже есть, мне пока не нужно. Хочу, потому что слишком близко чувствую заботливую длань Провидения, которое дважды попыталось сдержать меня – для чего?

И вот, преткнувшись о стыд, я заступаю в вязкое бездорожье своих ожиданий. У Марии Степановой я когда-то прочла скептическую реплику в сторону российской национальной картины будущего, в которой предел позитива – «лишь бы не было войны». Прочла и с тех пор часто адресую ее скепсис себе. Лишь бы не – это не национальная, а моя картина с детства. Лишь бы не война, лишь бы не напали, лишь бы мама не умерла, лишь бы не в детдом, лишь бы не облажаться. Помню, как мрачно оплакивала свою непрактичность, когда, оплатив уже благодаря помощи мамы золотоосенний тур в Лондон, я вдруг одернула себя, сообразив, что, может быть, разумнее было бы на эти деньги поправить зрение.

Потом я смеялась над своей опрометчивой расчетливостью, потому что Лондон, подаренный мамой, навсегда со мной, и это бесценный ресурс благодарности к жизни, но этой зимой, заполучив гонорар, я вдруг обнаружила, что опять пытаюсь отравить себе радость. Что, как ни рвусь к азартно выбранным лотам, подозреваю, что делаю ставку не на то. Что деньги – они всегда на неведомый, но куда более достоверный, чем сейчашние прихоти, «черный день», несущий то самое «лишь бы не», в грозном свете которого всякое счастье – отчасти.

Одновременно с блаженно тянучими, как сытые потягушки в утро, когда не вставать, мыслями о том, чем я сейчас пополню свою виртуальную корзину, в голове крутятся самые страшные уравнения, в которых из дома, приятно забитого свежими, красочными, неудержимо развивающими, шикарно изданными и волшебно оформленными книгами, вычитаются то я, то муж, то ребенок. И рождается из глубины души косвенная молитва о милости: пусть эти книги ему пригодятся, пусть я буду ему их читать, а муж запоздало признавать рачительность моего выбора. «Не отнимай» – вот что хочется мысленно послать в небо, когда привалило. И в минуты высшего довольства, когда я распакую и рассую по полкам энциклопедии всего, кроме космоса и грибов, и стихи про собачек и природу, и Гриммов в шести изданиях – одно пришлось вернуть, потому что оттуда зачем-то изъяли стишок про человечка Тимпе-те, – и Андерсена в трех, и русалочку Ломаева и Архиповой, и русские сказки Кочергина, Васнецова и Мавриной, и машинки вокруг и поперек, внутри и снаружи, старинные и гигантские, и Линдгрен сказочную и про горластых детей из местечек с незапоминаемыми шведскими названиями, я чувствую такое упоительное довольство наполненностью моих закромов, что резко вспоминаю евангельскую притчу о хозяине, разломавшем старые житницы и забившем новые доверху, а потом сказавшем себе: теперь, душа моя, будь покойна, ешь, пей, веселись, не зная, что в ту же ночь душу его исхитит распорядитель небесных житниц, которые не ломают, потому что нет предела их вместительности и полноте.