Сбои сигналят о том, что речью пытаются скрыть: об одиночестве каждого из нас перед лицом другого, несмотря ни на какую близость, влюбленность, привязанность и ее теоретические обоснования.

– Я не могу, не могу собирать этот гребаный экскаватор! – кричу я на пике раздражения, хотя на самом деле не могу другое – довалять в пароварке плов, который никому не нужен: Самс заболел, гостей пришлось отменить, муж слился играть, но мясо куплено, а значит, должно быть нарезано вместе с морковью и луком, которые я чищу уже не первый час, потому что меня то и дело дергает, как джинна из бутылки, тот, кому я не могу объяснить, чего ради я бросила его так надолго – я и себе этого сейчас не объясню.

Накануне я с тем же пустым пылом собирала с пола рассыпанный рис, за которым специально ездила на рынок. «У тебя столько игрушек, зачем, ну зачем тебе мой рис?» – исступленно вопрошала я, с досады сломав кухонную лопатку. Тут же в мессенджере выяснилось, что рис в самом деле лежал на полу с того дня, когда я его привезла с рынка. Муж это ясно видел, но, значит, принял за дивный новый порядок вещей. Самс растягивает губы в перевернутую квадратную скобочку – он расстроен, что я расстроена, он жалуется мне на меня. Я чувствую, как он возится за моей согнувшейся над полом спиной. Оглядываюсь – и он принимает это за возвращение меня прежней и начинает прятаться и выглядывать из-за моей спины. Я успокаиваюсь, пишу мужу, что зато получилось пособие по мелкой моторике, и философски добираю рисинки. Две Самс добывает с ковра сам и подкладывает мне в тарелку.

Я не могу, не могу больше сиситься тут, как стойловое животное, как будто в доме есть больше нечего, и хватит чесаться, и ох – доперев опять до вершины раздражения, я сбрасываю Самса с груди. Первые полмига мне кажется, что ему все равно: улегся лицом вниз, не слышно его и не видно, хоть бы пальцем шевельнул. Но вдруг доходит, что это он рыдает беззвучно, беспробудно. Когда я поднимаю его и поворачиваю к себе, чтобы в этом убедиться, то слышу одно только слово, но сказанное тем отчаянным, молящим, раздавленным тоном все потерявшего человека, который впоследствии обломает мне и первую попытку завершить ГВ. «Си-ся, си-ся», – молит Самс, и меня пронзает душевная боль: как могла я забрать у него то главное, которое он ни на что пока не променяет?

Куда менее очевиден его запрос, когда он тычется мне в ноги, пока я, переминаясь от усталости, доныриваю в кухонную раковину. Тычется, тянется руками, просится. «Чего?» – переспрашиваю я безмятежно и обещаю вот прямо сейчас сама разобраться, чего, вот только, видишь, домою. Не дождавшись, он отступает к кухонному дивану и, уткнувшись в него, дохныкивает один. И снова меня переворачивает изнутри, и я спохватываюсь и бросаюсь спешно каяться и избывать вину: слишком меня пугает, как он впервые перестает меня донимать и ждать, впервые смиряется, что придется пойти выплакивать печаль наедине с собой.