В метро, будто регрессируя одним словом в раннее младенчество, Самс принимается требовать: «Си-ся! си-ся!» И на мое возмущенное: «И что?» – сам себе обещает: «До-ма». На прогулке, узнав от меня, что крапива кусается, причисляет ее к крокодилам: «Ам!»

Когда я ночью склоняюсь над ним с лисьим воркованием: «Как ты славно пищишь!» – потому что он, конечно, не пищит, а ревет, я вдруг слышу ответный ход воображения: «Пи-пи-пи!» – и изумляюсь, что он распознал и развил мою игру.

Зато я невпопад раздражаюсь, когда слышу назойливый позывной: «Си-ся!» – и принимаюсь нервно объяснять, что мне еще начистить и нарезать, ты же хочешь свой «псум», вот и нечего лезть под руку, которая по локоть в обрезках сосисок, шинкуемых пачками в гороховый суп, – я демонстрирую ему еще упакованную сосиску и тут только понимаю, что от меня ничего не требовали, кроме того, чтобы подтвердить: это сосиска – «сися», временно выговариваемая так же, как его главный сигнал тревоги.

Протопризнаки речи разгоняют мою говорливость на пределе инерции, и я по любому поводу: отвлекая, утешая, объясняя, забивая паузы, скучая, веселясь и тоскуя, требую повторять, называть, проговаривать и уже не удивляюсь, что время от времени вместо послушного отзвука слышу: «Не!»

За полшага до речи запускается то, чего ради человека всей семьей тянули за язык. С нами впервые это происходит без слов.

Дорвавшись со всей Москвой до тепла и солнца, апрельским утром Самс срывается с места в карьер, пока я не сразу ставлю коляску на тормоз у детской поликлиники, куда мы с переменным постоянством ходим в бассейн. Я уже приучена к тому, что он знает, где тут свернуть, и обычно подтягивает меня, то и дело выглядывая из заветного проема. И вдруг – ушел с маршрута, сигнал не ловится. Зову – хнычет с характерным для малышей и волков в книжках запрокидыванием головы для ненасытного рева. Тут я вспомнила, что, в отличие от него, могу спросить: «Ты не хочешь в бассейн?» – «Не!» – «Хочешь гулять?» – «Да!» Так состоялся наш первый диалог не по учебнику: когда вопрос не предполагал заранее вписанного ответа. Насилу запихнув собеседника в коляску, я направила нас из скудного садика при поликлинике в угодья попышней, чтобы это отметить.

Больше всего в нашем первом акте спонтанного общения меня поразило не то, что Самс отвечал осмысленно, а то, что он куда сознательнее, чем я, откликнулся на реплику момента. То солнечное утро и вправду было жаль тратить на плескания в застекленном подполе, но я и не подумала выйти из инерционного режима дня.

Инерция – то, что мешает правильно откликаться мне самой. Все самые стыдные сбои в нашем диалоге случаются, когда я увязаю. Потом мне странно и трудно вспомнить, что же встало между нами. Неужели опять посуда в мойке? Неужели рассыпанный рис девзира? Недоеденный им, по обыкновению, обед?