Диалог сбоит, собеседник листает куцые образцы в учебнике и не находит подходящей реплики. Что я, в самом деле, хочу услышать? Что ему так же больно и стыдно за потерянный колпачок, как мне? Но ведь это я спустила очередной заработок на книги и развивашки, и это мне больно и стыдно, что я не могу схватить себя за руку так же легко, как его, тычащего ложкой в накренившуюся пиалу с семечками.

В золотом веке последнего слияния, когда малыш уже достаточно самостоятелен, чтобы казаться соучастником, но еще не настолько самосознателен, чтобы стать супротивником, слышатся эти первые гудки аварийных сирен. Обрыв контакта – это не когда другой меня не слушает. А когда я хочу, чтобы он слушал только меня.

Блаженная пора диалогов из ничего подходит к концу, стоит подросшему собеседнику перехватить инициативу. Некоторые игры перерастаешь, что тут поделать, и однажды Самс был комично отвергнут говорящим плакатом «Домашние животные». «Ну вот, – заявил электронный друг, привинченный к двери в комнату, впервые зафиксировав много правильных ответов подряд, – ну вот ты и узнал все про домашних животных, молодец, пока!» – и выключился автоматом.

Что-то незримо выключается и во мне, едва уловлю частоту правильных попаданий. То есть сначала кажется, что не выключилось, а напротив, разогналось.

Вдруг он подходит к входной двери, стучит и призывает: «Папа!» – и на мой удивленный вопрос поясняет: «Ту-ту!» А это я накрутила его ожидание, что только папа, который, надо сказать, сам и купил нам эти подержанные, засыпающие на половине подъема паровозики, сможет их снова завести, – вот он и отправился требовать обещанное к порталу материализации взрослых.

Вдруг он метко бросается словечком из какое-то время любимой книги Насти Орловой с рефреном «уплываем мимо, мимо…» – так и говорит: «мимо», когда я открываю и никак не могу открыть бутылку соуса.

Вдруг он напоминает мне старую семейную байку о моей бабушке, которая вбежала домой и принялась гневно метаться в поисках палки: хотела немедленно отомстить барану, напавшему на слишком близко подкравшуюся к нему коляску с внучкой, что внучкой постарше было воспринято в следующих выражениях: «А баба Ила туда побежала, сюда побежала – как дула», – и я чувствую себя нимало не разумней бабушки, когда мечусь по кухне даже без экзотического барана в анамнезе и слышу от Самса: «туда, сюда».

Вдруг он становится разборчивым и, так и не дозволив снять себя с груди к году и девяти месяцам, выбирает между моими левой и правой, командуя: «дру!» – то есть «давай другую». Доставучее словечко, означающее, что вот я должна все бросить: плеер в одном ухе, приятно приталенное одеяло и ребенка, горячей грелкой баюкающего мне живот и бедра, и передвинуться, и перетащить за собой его, цепляющегося уже длинненькими ногами, и перезагрузиться в горячую дрему на новом боку. Это «дру» пополняет семейный фольклор, понимаю я, когда муж приглушенной и тишком обнимающей ночью, в опасной близости от раскинувшегося поперек моей половины кровати Самса хватает меня и перебрасывает через себя, хихикая: «Дру!»