Где же вы, моя настроенность на другого, тонкий слух, эмпатия и материнская нежность, когда я, не стерпев, ударяю Самса по ноге: «да будешь ты спать, наконец?» – глубоко за полночь, а мне рано вставать, чтобы ехать читать лекцию, которую успеваю подготовить только благодаря свекрови, согласившейся посидеть с внуком и удивленно переспросившей, почему я, по обыкновению, не ушла, а зарылась в стопки книг на диване. Кто мы в этот миг друг другу? Да и существует ли сейчас для меня кто-то еще в темном закутке кроватки с одним опущенным бортиком? Меня и самой здесь нет, я-то уж точно бы припомнила к месту свое единственное воспоминание о прабабушке – жаль, что тоже темное, закуточное, томительное, как наше с ребенком бодание без сна. Джалал-абадской ночью тьма глубже, в комнате без балкона – теперь бабушкиной – душнее, перед глазами выделывают вензеля мурашечные коньки, и я спрашиваю у прабабушки, скоро ли утро. Мне кажется, что я вытерпливаю довольно, прежде чем переспросить, но теперь понимаю, что едва ли не зудела об утре с неотступностью редкого в сухой Киргизии комара. Теребила и требовала утра у взрослого, наработавшегося за день, страшно сонного, как сейчас понимаю, и наконец возмущенного моей дурной причудой человека. Прабабушка, вообще-то славившаяся в семье кротостью и мудростью, резко меня одернула – верю, она никогда не ударила бы меня, несмотря на усталость и раздражение. Теперь я досадую, скорее, на себя за то, что этот срыв винта – единственное, что я вживую, взаправду о ней запомнила, а значит, в моей памяти она не такая, как в рассказах бабушки и мамы, но тогда я надулась на нее. Помню, тут же замолчала, встала и удалилась в комнату молодых – бабушки и дедушки. Рядом с дедушкой, радушно запустившим вторженку под общую простыню, я быстро уснула. В этой комнате с балконом было светлее, свежее, в ней меня не заставляли немедленно уснуть, чтобы не мешать, и как это я, сама пережившая мучительную, без вины виноватую детскую бессонницу, не понимаю сейчас, почему мой ребенок никак не может уснуть? А у него ведь нет ни другой комнаты, ни другой родной души, к которой он мог бы утешительно пристроиться под бочок.

Правда в том, что мне слишком жалко себя в эту стеснившую, будто сплюснувшую меня ночь. В темный час, когда мне не надо рядом никого другого, как бы я его ни любила при свете.

Откуда-то вползают в мой диалог с ребенком фразы, как будто не мне и принадлежащие: слишком узнаваем в них стылый, комковатый привкус казенного воспитания. «Никакого сейчас домино, никаких читать!» – срываюсь я, для которой приучить ребенка к осмысленной игре и чтению – приоритет. «Вечно тебе то холодное, то горячее, опять придумываешь!» – досадую я, в детстве мучившаяся до тошноты над неподъемной тарелкой жирного и уже холодного супа. «Зачем ты вечно все портишь?» – ярюсь я, которой и по смерти мамы самым обидным ее упреком кажется слово-дразнилка «портило». «Портило ты», – в сердцах говорила мама, и, когда она заболела, я особенно боялась что-то снова сделать не так.