Фотографии дают некоторое представление о странном визуальном эффекте, возникавшем благодаря причудливому смешению признаков разных рас, полов, видов и поколений: лицо и руки актрисы, игравшей мальчика Нагуа, были покрыты черным гримом, ноги обтянуты черными чулками, бедра обтягивало нечто вроде юбки с узором, напоминающим наскальные рисунки. Она сидит почти в такой же позе, что и обезьяна, подруга негритенка, в ушах у нее серьги-кольца, на шее – ожерелье из ракушек, а на голове – перья, как будто вырастающие прямо из макушки. Добрая Негра тоже загримирована, над бровями и вокруг рта проведены контрастные белые линии. На ней какой-то шутовской наряд: просторное платье в огромный горошек, с оборчатыми рукавами и воротником, юбка с фижмами, очень маленький фартук, а на ногах нечто вроде шлепанцев[519].
Афроамериканка Тайра Эдвардс, социальная работница, в статье о Московском детском театре упоминала о спектакле: «Детям он никогда не надоедает… Они гурьбой вваливаются за кулисы, чтобы увидеть, настоящая ли обезьяна – или ее просто „наобезьянничала“ актриса Клавдия Коренева?» Несмотря на смешение африканцев с афроамериканцами и на окарикатуривание и феминизацию тех и других, некоторым афроамериканцам явно нравился сознательный антиколониальный посыл пьесы. Кроме того, понятно, что советские власти рекомендовали им посмотреть этот спектакль. Хьюз не пошел («в театр было не протолкнуться»), но позже сообщил: «Как мне рассказывали, хорошенький негритенок изображен там с большой симпатией». Эсланда Робсон отмечала, что ей очень повезло: в единственный раз, когда она побывала в детском театре, там шла пьеса «о том, как жадные белые охотники нарушили покой африканской деревни». В антракте «к ее мужу, актеру и певцу Полю Робсону, подбежал какой-то мальчик, ухватил его за колени и принялся умолять его остаться в Советском Союзе, приговаривая: „У нас тебе будет хорошо“»[520].
От «негритянского вопроса» до суда в Скоттсборо: советский антирасизм в действии
Официально советской политике и риторике был присущ антиимперский, антиколониальный характер, неразличение цветов кожи и одобрение самоопределения. И в самом деле, Советский Союз активно привечал и цветных людей, и представителей угнетаемых меньшинств, особенно афроамериканцев.
В 1922 году тезисы, посвященные «негритянскому вопросу», ввели расовые проблемы в политическую повестку не только в Советском Союзе, но и в США. Еще более важные сдвиги произошли в 1928 году, когда на Шестом конгрессе Коминтерна афроамериканцев объявили «угнетенной нацией внутри нации» с правом на самоопределение. Чернокожее население сельских районов южных американских штатов было названо «зародышем „национального революционного движения“», что фактически делало его «необходимым элементом в борьбе за изменение мира». Советская политика исходила из предпосылки, что «„отсталость“ – результат общественно-исторических обстоятельств, а не врожденных расовых или биологических свойств» и что «в новых советских условиях все народы способны „развиваться“ и процветать». С одной стороны, это означало, что представители любой расовой группы, приняв большевистскую политику, могут стать гражданами Советского Союза. С другой стороны, в 1920-е годы