Мод отвела им свое будущее, а эту ночь – себе. Она взглянула вверх на звезды, уколы томления, сегодня – редкие. Являя летнюю землю, свет, неравномерно подвешенный вокруг пригорков и колонн густой серебряной листвы, принадлежал луне. Мод уперлась пятками в землю, качнулась назад, затем вперед. Выпрямляя и сгибая ноги, она не знала, удастся ли ей взлететь так высоко, чтобы поймать взглядом луну. Чем сильнее она раскачивалась, тем ярче тлело зарево над коньком крыши, как будто за домом прятался громаднейший город. С ее ног соскочили сабо. Десять минут воздух слабо дул ей меж пальцев.

– Жаль, – произнесла она, вернувшись внутрь, – хотелось бы мне, чтоб лето никогда не кончалось. Хотя бы еще два месяца.

Они обсудили грядущие свидания. Элизабет спросила о местных ресурсах.

– Городок слишком маленький, – ответила Мод. – Мне храбрости не хватит.

– А как насчет соседнего захолустья? Я слышала, бары в Хузик-Фоллз так и ломятся от клиентов.

От этого замысла они отказались. Едва ли «мужчины» стоили таких хлопот.

Наутро Элизабет проснулась, воодушевленная тем, что́ ей приснилось. Она стала птицей и летела низко над старинной местностью: деревеньки из сереющего камня, клочья и лоскуты полей, купы лиственных деревьев. Летела она так милю за милей; и по-прежнему вся полнилась ликованием полета. Солнце лилось ей в спальню по краям зашторенных окон, собиралось в дальних верхних углах ее оранжевыми лужицами, которые испускали собственную яркость. Вторгаясь, лучи возводили сияющие мосты между этими тлеющими лужицами и светом снаружи, а по лучам-мостам этим уже начали струиться жаворонки. Во сне своем она была таким небесным жаворонком, и вот товарищи ее следовали за нею домой. Ее комната стала местом сбора всех жаворонков земли. Она воображала, как жаворонки эти взмывают в Баварии с желтых полей, из рощиц английского бука и ясеня, из кустарника по краям восточных пустынь, с заросших камышами берегов: полевые жаворонки, лесные, хохлатые и те безымянные существа, которых она видела вместе с Мод на стерне поблизости. Птицы не пели, но крылья их наполняли комнату приятным гулом.

Постепенно она присмотрелась к ним пристальнее. Роящиеся жаворонки начали отделяться от осознания. Меж птиц и собою она распознала существ покрупнее. На фоне безмятежных теней у себя в комнате она заметила и такие тени, что двигались: люди. Элизабет приноровилась к тому, чтобы определить их. В слабом свете это было трудно. Шторы раздвинули, воздух затопило солнечным светом, и вблизи проявилось тело, растянувшееся под окаменевшей простыней, на чьей белой почве был оттиснут чуть ли не с пьяной одержимостью, как ее это поразило, – словно бы для того, чтобы она не проморгала его смысл, – узор из синих завитушек, представлявших собой сплетенные полевые цветы: гвозди́ки, догадалась она, сосчитавши фигуры вдоль своих ног и далее, за поджатые торчавшие пальцы. Узор не отвлек ее от того, как сама она нелепо и неуклюже раскинулась посреди него.