Невролог сообщил Мод, что инсульт свидетельствует о субдуральной гематоме, вызванной, быть может, падением с лошади, вероятнее – сотрясением, произошедшим раньше. Среди доступных вариантов – диагностическая операция, чтобы установить масштабы ущерба. Лечение также может потребовать операции. В любом случае никаких результатов гарантировать нельзя. Кроме этого он мало что мог предложить.

– А если ничего не делать?

– Говоря откровенно, это мысль неплохая. – Специалист непроизвольно понизил голос. – Такие случаи обычно заканчиваются лишь гемипарезом. Довольно скоро она сможет действовать левой стороной. Операция может поспособствовать…

Когда Мод упомянула о возможности операции, глаза Элизабет взметнулись вверх. Мод сказала:

– Согласна с вами целиком и полностью. Поедете со мною домой? – Элизабет поколебалась, после чего решительно моргнула.

Теперь уже Мод видела, что сожаление и уныние лишь усугубят их трудности. Она не могла отрицать того, что произошло ужасное событие. Она не могла отрицать того, что Элизабет его пережила. Для Мод делать вид, что не пережила, – обрекать ее на безнадежную и успокаивающую изоляцию больного в терминальной стадии – означало бы, что существование Элизабет больше не берется в расчет. Это бы делало недействительным то, что так немного и так много дней наполняло жизнь самой Мод. Она дала себе слово не позволять беде, закончившей ее время со здоровой Элизабет, ставить это время под сомнение. Свое обещание она подтвердит тем, что не отречется от полноты грядущих времен. Она объявила себе, что ее жизнь с Элизабет только началась.

После двух дней собеседований Мод наняла постоянную дневную сиделку. Домоправительницу свою убедила так пересмотреть свое расписание, чтобы приходить пораньше, а уходить попозже. Купила электрическое кресло-каталку, которым Элизабет потом сможет управлять действующей рукой.

Через два дня после возвращения домой Элизабет подняли с кровати, усадили в кресло и выкатили на веранду, где следующие две недели ей было суждено проводить все свои дневные часы. Часто она спала. Когда просыпалась – неизменно рядом обнаруживала Мод. Вскоре Элизабет отчетливо дала понять, что неизменное присутствие Мод ей не нравится. Это она инвалид. Величайшее утешение, какое ей могла бы предоставить Мод, – это жить насыщенной жизнью ради них обеих.

И потому Мод ездила кататься верхом; навещала мистера Прюэлла, ходила в «их» бары. Во все эти вылазки она отправлялась, опасаясь напоминаний об Элизабет, с какими неизменно столкнулась бы по пути, и об утраченных возможностях, потому что Элизабет теперь с нею рядом не было. Вот так, держа в уме подругу, Мод все переживала сильнее и делалась наблюдательнее. Теперь имели смысл самые банальные происшествия, и Мод замечала их беспрестанно: случайные скопления облаков, дорожные пробки, дурацкие замечания, малейшие ее чувства. Когда возвращалась она, ей было с избытком чего рассказать, и она это рассказывала, чтобы глаза на поверженной голове сияли, трепетали ресницами, а иногда и плакали. Мод выучила, что слезы означали не только горе, но и смех.