Однако ход этого изменения обусловлен представлениями о символическом «третьем», внешнем по отношению к собственно творцам литературы: имплицитными значениями тех, для «кого» отбираются и интерпретируются литературные образцы. Эти фигуры представляют социальные инстанции, заинтересованные в культуре, в частности в литературе. Они являются «внутренними адресатами» участников литературного процесса. Ориентации на них скрыто предопределяют не только сам отбор нового, но и последующий состав образцов, устанавливаемой таким образом «традиции» или «ряда» литературы, как и все направление дальнейшей динамики, создавая тем самым неявное силовое поле литературной работы. Благодаря этому литературный образец (произведение, конструкция, тема, прием и т. п.) каждый раз оказывается в ином смысловом контексте, иной системе интерпретации и подчиняется ее логике, теряя связь с условиями своего возникновения, включаясь во все более широкие системы значений, признаваемых все большим кругом людей. В противном случае литературные новообразования оставались бы лишь достоянием предельно малой группы, непосредственно связанной с автором, – первых слушателей и читателей, членов литературного салона, кружка, компании друзей писателя и т. п. Неизбежность последующей универсализации смыслового элемента вызвана самим фактом признания его ценностного содержания.

Литературная динамика начинается с использования слов поэта для целей и отношений, не связанных с собственно структурой авторского смыслообразования. Фазы прохождения или изменения, трансформации семантики образца, функционального значения конструкции или приема можно рассматривать как последовательность, составляющую течение культурного времени. (Если исходить из того, что время задано не физической хронологией, а точками семантических переломов, сдвигов, изменений.)

Рассмотрим всю схему динамики несколько подробнее. Начнем с первой группы – творцов или инноваторов, дающих начало движению. Мера радикальности инновации – степень выражения авторской субъективности, следовательно, отклонения от общепринятых представлений о реальности, нормативного фиксированного порядка вещей. Явным операциональным признаком субъективности могут служить особые семантические образования, лишенные предиката существования, т. е. чисто фикциональные синтетические значения. В качестве наиболее чистой или предельной формы приведем ахматовские строки: «зеркало зеркалу снится», «беды скучают без нас», «последняя невстреча» или метафоры Заболоцкого: «и мысли мертвецов прозрачными столбами», и др. Такие семантические образования в логике и философии науки иногда называют «логически невозможными» или «интересными» истинами. Эти парадоксальные в экзистенциальном плане значения представляют собой такой индивидуальный синтез различных предельных ценностных представлений (в эпистемологическом отношении – трансцендентальную структуру), на который в общепринятом языке и общении наложен запрет. Иными словами, поддержанием жесткой нормы реальности, устойчивости смыслов и значений предметов (= отношений к ним, стало быть – и отношений между людьми) достигается систематическая и непрерывная изоляция инновационных и продуктивных групп и сегментов культуры, узаконивающих их существование.