У озера совсем не жарко. Несмотря на будний день, люди уже катаются на моторных лодках и катамаранах. Фотограф сначала снимает меня с девчонками, а потом находит весьма живописное место для группового фото.

Я не знаю, куда встать, какую позу принять, но все получается стихийно. Леся тащит меня за собой, но из-за того, что она порядком ниже меня ростом, я встаю во второй ряд. Ребята улыбаются, напоминают, что мы кричим: «Кант». Смотрю направо – рядом со мной стоит Анджела, смотрю налево и вижу того, кого одинаково желала и боялась увидеть, – Артура.

– Улыбайся, Ви, – повторяет он самого себя. – Тебе идет. Смотри в камеру, – напоминает мне он, ведь я не могу отвести от него глаз. После, как мне кажется, сотни похожих снимков фотограф говорит нам заняться своими привычными делами, а он попытается «поймать момент». Я стою так, словно мои ноги опутал шипастый плющ. Поворачиваю голову направо – ребята вместе с фотографом отошли на приличное от нас расстояние.

– Я… я рад, что тебе лучше.

– Прости меня.

Артур смотрит на озеро, его ослепляет солнце, но он не торопится отводить взгляд.

– Я, наверное, уже простил. Хотя было сложно, – он хватается руками за толстую каменную кладку, и я замечаю на его кулаках заживающие раны.

– Я не думала о том, что… сделаю кому-то больно. Все, что я хотела, – это чтобы больно не было мне. Но произошло с точностью наоборот.

– Твой голос. Как раз такой, каким я себе его представлял. Спасибо. За то, что спасла Кае жизнь. Родители вдруг решили спустя столько лет, что не стоит стесняться собственного ребенка. И вот во что это вылилось.

– Как она?

– Хорошо. Просилась к тебе, но я сказал, что после такого случая волшебникам нужно больше времени. А еще, что они решили наградить тебя голосом. За храбрость.

Перевожу свой взгляд на Артура. Его светлые волосы выглядят еще более небрежно, чем обычно, на руках сильно проступают вены, а он легонько стучит костяшками пальцев по камням.

– Надо же как-то ребенку объяснить твою… ложь. Она спросила, получится ли у нее когда-нибудь так же. Я сказал, что только после восемнадцати лет, типа раньше на подвиги идти нельзя. Когда подрастет, сама будешь ей объяснять.

– Спасибо.

– Как твоя спина? Голове лучше?

– Я уже не пью обезболивающие, так что немного побаливает. Останутся шрамы. Я уже слышала, что меня называют Человек-гвоздь.

Он улыбается, и от его улыбки палящее солнце, наконец, скрывается за случайным облаком. Больше не могу смотреть на его глупые попытки успокоить себя и накрываю ладонью его левый кулак.

– Прекрати. Нам и одного калеки хватит.