– Я не говорю, что гавайцев-христиан не существует, – сказал он. – Просто эти понятия друг другу противоречат. – (Позже он повторил это мне, добавив пример из области, не относящейся к его собственному опыту: “Вот люди вечно говорят о негритянском христианском опыте. Но разве негры не знают, что тем самым они оправдывают методы своих угнетателей? Их подталкивали к христианству, чтобы они думали: за гробом их ждет лучшая жизнь, и это после многих лет поругания. Христианство оказывалось способом контролировать их сознание, им же и остается. Все это морализаторство, разговоры о грехе – они это скушали и теперь заперты в идеологической тюрьме”.) Она ничего не ответила, и он продолжал: – Это же христиане отняли у нас наши пляски, наш язык, нашу религию, нашу землю – даже нашу королеву. Вам ли не знать. – Тут она посмотрела на него изумленно, как и я, – никто еще не обращался к моей матери с такими заявлениями, – а он не опустил взгляд. – Так что странно, чтобы настоящий гаваец разделял мировоззрение, адепты которого отняли у него все.

(Настоящий гаваец, истинный гаваец – я впервые слышал в его устах эти слова, и скоро они мне невероятно надоели: и потому, что в них слышалось обвинение, и потому, что я их не понимал. Я знал только, что настоящий гаваец не похож на меня – настоящий гаваец злее, беднее, решительнее. Он говорит на родном языке – бегло; он танцует – могуче; он поет – проникновенно. Он не только не американец – он разозлится, если его так назвать. Единственное, что объединяло меня и настоящего гавайца, – это цвет кожи и кровь, хотя позже даже моя семья окажется минусом, подтверждением моей соглашательской позиции. Даже мое имя будет сочтено недостаточно гавайским, хотя это имя гавайского короля: поскольку это гавайский вариант христианского имени, оно, соответственно, абсолютно не гавайское.)

Мы могли сидеть, застыв, до скончания века, если бы моя мать не поглядела на меня – злобно, не сомневаюсь – и не охнула. Я услышал, как она говорит “Вика!” – и когда я снова открыл глаза, оказалось, что я лежу в своей кровати и в комнате темно.

Она села рядом.

– Осторожно, – сказала она, когда я попытался привстать, – у тебя был припадок, ты ударился головой. Врач сказал, что тебе надо денек побыть в постели. С Кавикой все в порядке, – сказала она, стоило мне открыть рот.

Мы некоторое время молчали. Потом она сказала:

– Я хочу, чтобы ты больше не встречался с Эдвардом. Ты понял, Вика?

Я мог бы рассмеяться, я мог бы фыркнуть, я мог бы сказать ей, что я взрослый человек, что она больше не может мне указывать, с кем общаться, а с кем нет. Я мог бы сказать ей, что в Эдварде меня тоже многое тревожит, но и волнует и что я не перестану с ним видеться.