В следующую субботу, когда мы встретились, было слишком жарко для прогулок – даже в охлаждающих костюмах.

– Знаешь что? – сказал Дэвид, пока мы медленно шли на запад. – Лучше пойти в Центр, где мы могли бы послушать концерт.

Я задумалась.

– Но тогда мы не сможем поговорить, – сказала я.

– Да, это правда, – ответил он. – Во время концерта не сможем. Но мы могли бы поговорить потом, на дорожке.

В Центре работали кондиционеры, и там можно было гулять по крытой круговой дорожке.

Я ничего на это не сказала, и он посмотрел на меня:

– Ты часто ходишь в Центр?

– Да, – ответила я, хотя это была неправда. Но я не хотела говорить правду – что я слишком боюсь заходить внутрь. – Мой дедушка считал, что я должна ходить туда чаще, что мне там понравится.

– Ты не в первый раз упоминаешь дедушку, – сказал Дэвид. – Какой он был?

– Он был хороший, – сказала я, помолчав, хотя это было не слишком подходящее слово для дедушки. – Он любил меня, – сказала я наконец. – Заботился обо мне. Мы с ним играли в игры.

– В какие?

Я уже собиралась ответить, но тут мне вдруг пришло в голову, что игры, в которые мы с дедушкой играли, – например, когда он учил меня поддерживать разговор или когда я пыталась описать встреченных на улице людей, – на самом деле никто, кроме нас, не счел бы играми, а если я буду их так называть, Дэвид решит, что я странная, потому что для меня это были игры и я в них нуждалась. И я сказала: “В мяч и в карты, всякое такое”, – потому что знала, что это обычные игры, и была довольна, что нашлась с ответом.

– Здорово, – сказал Дэвид. Мы прошли еще немного. – Твой дедушка тоже был лаборантом, как ты? – спросил он.

Это был не такой уж и странный вопрос, как может показаться. Если бы у меня родился ребенок, он, скорее всего, работал бы лаборантом или каким-нибудь техническим сотрудником – разве что он оказался бы невероятно талантливым и поэтому в раннем возрасте прошел бы отбор, чтобы стать, например, ученым. Но во времена дедушкиной молодости можно было самостоятельно выбрать себе специальность и потом этим и заниматься.

Тут я поняла, что Дэвид не знает, кто мой дедушка. Когда-то все знали, кто он такой, а теперь, наверное, его имя известно только членам правительства и ученым. Но я ведь и не называла Дэвиду свою фамилию. Для него мой дедушка был просто мой дедушка – и все.

– Да, – сказала я. – Он тоже был лаборантом.

– И работал в Университете Рокфеллера?

– Да, – сказала я, потому что это была правда.

– А как он выглядел? – спросил он.