Но если Дэвид никак не мог быть осведомителем, тогда почему он проводил время со мной? Люди никогда не выражали желания со мной общаться. Когда я оправилась от болезни, дедушка стал водить меня на занятия со сверстниками. Родители сидели на специально предназначенных для них стульях, а дети играли. Но после нескольких таких занятий мы перестали туда ходить. В этом не было ничего страшного, потому что я всегда могла играть, разговаривать и проводить время с дедушкой – а потом это кончилось.

Я лежала в кровати, слушая дыхание мужа и думая о его словах, и гадала: вдруг я на самом деле не та, за кого себя принимаю? Я знала, что я скучная, что со мной неинтересно, что я часто не понимаю людей. Но может быть, я изменилась, даже не подозревая об этом. Может быть, я уже не та, кем себя считаю.

Я встала и пошла в ванную. Над раковиной висело маленькое зеркало, которое можно было наклонить, чтобы увидеть себя целиком. Я разделась, осмотрела свое отражение и поняла, что совсем не изменилась. Я была все той же: толстые ноги, жидкие волосы, маленькие глаза. Все во мне осталось прежним; я была точно такой, какой всегда себя представляла.

Я оделась, выключила свет и вернулась в спальню. И тут мне стало очень нехорошо, потому что муж прав – странно, что Дэвид вообще разговаривает со мной. Я, в отличие от него, никто.

Ты не никто, котенок, сказал бы дедушка. Ты моя внучка.

Но вот что еще более странно: мне было все равно, почему Дэвид решил стать моим другом. Я просто хотела, чтобы он оставался моим другом. И я подумала: не важно, что у него на уме, это ничего не изменит. А еще я поняла, что чем раньше лягу спать, тем скорее наступит воскресенье, а за ним понедельник и вторник, и с каждым прошедшим днем я буду все ближе к тому, чтобы увидеть его снова. И именно эта мысль заставила меня закрыть глаза и наконец заснуть.

Я уже давно не рассказывала, что происходило в лаборатории.

Дело в том, что дружба с Дэвидом поглотила все мое внимание и у меня почти не оставалось ни времени, ни желания подслушивать кандидатов. Кроме того, необходимость держаться незаметно отпала, потому что научные сотрудники начали обсуждать происходящее открыто, хотя и не должны были. Конечно, узнать подробности было нелегко – и в любом случае я мало что поняла бы, – но было похоже, что появился новый вирус и что, согласно прогнозам, он смертельно опасен. Больше я ничего не знала. То есть я знала, что вирус обнаружен где-то в Южной Америке и большинство ученых подозревают, что он распространяется воздушно-капельным путем и, вероятно, вызывает геморрагическую лихорадку, а также может передаваться через биологические жидкости. Это было хуже всего: мы были плохо подготовлены к борьбе с такими вирусами, потому что очень много средств выделялось на изучение респираторных заболеваний – именно их чаще всего пытались предотвратить. Но больше я ничего не знала, потому что ученые, как мне казалось, тоже больше ничего не знали: ни степени заразности нового вируса, ни длительности инкубационного периода, ни частоты смертельных исходов. Я даже сомневаюсь, что они знали, сколько людей уже погибло. Очень плохо, что все началось в Южной Америке, потому что Южная Америка всегда предоставляла очень мало информации об исследованиях и инфекциях на своей территории, а во время последней вспышки Пекину пришлось пригрозить им суровыми санкциями, чтобы заставить их сотрудничать.