Когда я зашел туда сегодня, я удивился, как все поменялось. Конечно, Натаниэль ничего не мог сделать с заложенными кирпичом окнами на первом этаже или с оконными решетками на остальных этажах, но общее впечатление стало более легким и светлым. На стенах все еще висели некоторые важнейшие гавайские артефакты – остальное было отдано в Метрополитен, где теперь хранится большая часть коллекции, некогда принадлежавшей королевской семье, которую музейщики сначала планировали сберечь и когда-нибудь вернуть, но теперь она перешла в их собственность; Натаниэль поменял освещение и покрасил стены в густой серый цвет, отчего солнечного света, как ни удивительно, стало больше. Обри и Норриса все равно было много, но вместе с тем их присутствие испарилось.

Мы прошли по дому, осматривая произведения искусства. Теперь, когда их владельцем стал Натаниэль – вот гаваец и его гавайские объекты, – я мог их оценивать более объективно; теперь они были не выставлены, а просто демонстрировались, не знаю, понятно ли я выражаюсь. Натаниэль рассказывал про каждую тряпочку, каждый сосуд, каждое ожерелье – откуда они, из чего сделаны. Я внимательно смотрел на него все это время. Он так долго хотел иметь красивый дом, заполненный красивыми вещами, – и вот получил его. Хотя у Обри оказалось значительно меньше средств, чем мы оба представляли себе – деньги тратились на службу безопасности, на шарлатанские лекарства и, да, на разные благотворительные цели, – их было все-таки достаточно, чтобы Натаниэль мог наконец почувствовать твердую почву под ногами. В новогодние дни малыш в очередном припадке злобы сказал мне, что Натаниэль с кем-то встречается, с каким-то юристом из Министерства юстиции: “Ага, довольно симпатичный”. Я не сказал, что, раз он работает в системе юстиции, он по умолчанию участвует в организации работы карантинных лагерей; но Натаниэль ничего не говорил, и я, конечно, спрашивать не стал.

После экскурсии мы вернулись в гостиную, и Натаниэль вспомнил, что у него кое-что для меня есть, подарок от Обри. Один из моих последних визитов к Обри совпал с его более или менее сознательным состоянием, и он спрашивал, хочу ли я что-нибудь из его коллекции. Я ответил отрицательно. Я примирился с Обри, даже по-своему полюбил его, но под этим примирением и симпатией таилась глухая неприязнь: дело было в конечном счете не в том, что он коллекционировал, не в том, что он в большей степени владел Гавай’ями, чем я, а в том, что он, мой муж и мой ребенок стали семьей, а я оказался выброшен на обочину. Натаниэль познакомился с Обри и Норрисом, и все пошло к концу – так медленно, что поначалу я даже не осознавал, что это происходит, а потом – так основательно, что у меня не осталось никакой надежды этот процесс остановить.