– Очень приятно, Чарльз, – ответила она. – Дэвид мне много про тебя рассказывал. – Это было сказано с нажимом, но я не стал ничего спрашивать.

– Рад слышать, – сказал я. – А, да, меня можно называть на “ты”.

– Чарльз, – прошипел Натаниэль, но Дэвид и Иден только взглянули друг на друга и снова так же ухмыльнулись.

– Что я говорил, – сказал ей Дэвид.

Натаниэль уже заказал еду – питу и мезе, – и мы пошли к столу. Я принес бутылку вина, и мы с Дэвидом и Натаниэлем выпили немного; Иден сказала, что кроме воды пить ничего не будет.

Начался разговор. Я чувствовал, что мы все осторожничаем, и в результате разговор получался ужасно скучным – не настолько, как если бы мы говорили только о погоде, но почти. Список тем, которые мне нельзя затрагивать в общении с Дэвидом, к этому моменту разросся неимоверно, так что проще было помнить, о чем можно с ним говорить, не заходя на минное поле: органическое земледелие, кино, робототехника, бездрожжевая выпечка. Я почувствовал, что мне не хватает Обри, который прекрасно умел нас всех направлять и предупреждать любые попытки зайти на опасную территорию.

Как часто случалось во время таких разговоров, я задумался о том, что Дэвид, в сущности, еще ребенок, и именно поэтому – из-за его страсти к темам, к которым он относился с рвением, от того, как ускорялась его речь и повышался тембр голоса, – я так хотел, чтобы он все-таки поступил в университет. Там у него появились бы товарищи, там он не был бы так одинок. Может быть, он бы даже перестал быть таким странным или по крайней мере увидел, что есть люди, рядом с которыми он странным вовсе не кажется. Я представлял себе его в комнате, заполненной молодыми людьми, хмельными от возбуждения, – я видел, как он чувствует, что наконец-то нашел свое место. Но вместо этого он нашел “Свет”, который благодаря тебе я могу теперь отслеживать с любой степенью параноидальности, хотя такое побуждение возникает у меня нечасто. Когда-то я хотел знать все, что делает и о чем думает Дэвид, – а теперь хочу не знать, притвориться, что жизни моего сына и того, что приносит ему радость, просто не существует.

Но за Иден я наблюдал намного пристальнее. Она сидела на дальнем конце стола, справа от Дэвида, и смотрела на него с каким-то снисходительным умилением, как мать на строптивого, но одаренного ребенка. Дэвид не обращался к ней во время своего монолога, но время от времени поглядывал на нее, и она слегка кивала – можно было представить, будто он читает стихи наизусть и она подтверждает, что все правильно. Я заметил, что она очень мало ела – пита лежала нетронутой, к хумусу она едва прикоснулась, но все остальное вообще проигнорировала, и еда засыхала у нее на тарелке. Даже к стакану воды не прикоснулась, и долька лимона в нем медленно опускалась на дно.