Следующие несколько недель в лаборатории были крайне напряженными для всех, и для меня в том числе. Подслушивать стало труднее, потому что кандидаты гораздо чаще уходили на совещания, многие из которых проводил доктор Уэсли, а значит, у них было гораздо меньше времени сплетничать о том, что там обсуждалось, а у меня – подслушивать их сплетни.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы понять, что даже старшие сотрудники лаборатории ошеломлены происходящим. Многие из них сами были кандидатами или постдоками во время эпидемии 70 года, но по сравнению с теми временами влияние государства значительно выросло, и их смущало и тревожило постоянное присутствие государственных служащих, которых становилось все больше: помимо трех человек, которых я видела на крыше, появились десятки других людей из различных министерств. Они собирались мониторить меры реагирования на новую инфекцию и брать под контроль не только нашу лабораторию, но и все лаборатории УР.

Новая болезнь еще не получила названия, но всем нам было строго-настрого приказано ни с кем ее не обсуждать. В противном случае нас могли обвинить в государственной измене. Впервые я была счастлива, что мы с Дэвидом больше не разговариваем, потому что мне никогда не приходилось хранить секреты от друга, и я не была уверена, что справлюсь. Но теперь это не было проблемой.

С тех пор как мы с Дэвидом перестали видеться, я возобновила слежку за мужем по четвергам. Ничего нового увидеть мне не удалось – он подходил к двери дома на Бетюн-стрит, выстукивал особый ритм, говорил в окошко что-то, чего я не могла расслышать, а потом исчезал внутри, – и все же я продолжала наблюдать за ним, прячась под лестницей дома напротив. Однажды дверь открылась чуть шире обычного, и я увидела, как белый мужчина с русыми волосами, примерно такого же возраста, как мой муж, выглянул на улицу, торопливо осмотрелся и снова закрыл дверь. Когда дверь захлопывалась, я оставалась в своем укрытии несколько минут и ждала, не произойдет ли что-нибудь еще, но ничего не происходило. После этого я возвращалась домой.

Моя жизнь, в общем-то, опять стала такой же, какой была до знакомства с Дэвидом, и все-таки изменилась, потому что, когда Дэвид был моим другом, я чувствовала себя другим человеком, а теперь, когда все кончилось, мне трудно было вспомнить, кто я на самом деле.

Однажды вечером, месяца через полтора после нашей последней встречи с Дэвидом, муж, сидевший напротив меня за ужином, спросил:

– Кобра, у тебя все хорошо?

– Да, – сказала я и даже не забыла прибавить: – Спасибо.