– Я знаю, Чарли, – сказал он. – Я знаю, что ты скучаешь.

– Тебя действительно послали сюда за мной? – спросила я.

– Да, – сказал он. – Только за этим я сюда и приехал.

Теперь я снова не знала, что ответить. Это прозвучит тщеславно, а я не тщеславный человек, но, услышав, что Дэвид приехал только за мной, только чтобы найти меня, я почувствовала легкость внутри. Мне хотелось услышать, как он повторяет это снова и снова, мне хотелось рассказать об этом всем вокруг. Есть человек, который приехал сюда, чтобы найти меня; я – единственная причина, по которой он здесь. Никто бы в такое не поверил – я и сама не верила.

– Я не знаю, о чем еще спросить, – сказала я наконец и снова почувствовала, что он почти незаметно повернул голову ко мне.

– Ну раз так, – сказал он, – я, пожалуй, начну с того, что расскажу тебе план.

Он снова внимательно посмотрел на меня, я кивнула, и он заговорил. Мы ходили и ходили по кругу, иногда обгоняли других гуляющих, иногда они обгоняли нас. Мы шли не быстрее, но и не медленнее всех, были не моложе, но и не старше всех – и если бы кто-то наблюдал за всеми нами сверху, он бы ни за что не догадался, какие люди в этот момент говорили про что-то безопасное, а какие обсуждали что-то настолько рискованное, настолько немыслимое, что невозможно было даже представить, как они еще живы.

Глава 8

Глава 8

Лето, на двадцать лет раньше

Дорогой Питер,

17 июня 2074 г.

Спасибо за твою нежную записку; прости, что так долго не отвечал. Я хотел написать раньше – я понимаю, что ты будешь волноваться, но я только-только смог найти нового курьера, которому можно доверять.

Конечно же, я не сержусь на тебя. Конечно. Ты сделал все, что мог. Это я виноват – надо было позволить тебе меня вытащить отсюда, когда у меня (и у тебя) еще была такая возможность. Я снова и снова думаю о том, что, попроси я тебя об этом всего лишь пять лет назад, мы бы сейчас были в Новой Британии. Нелегко, но по крайней мере возможно. А потом мои мысли неизменно становятся все страшнее и отчаяннее: если бы мы уехали, Чарли бы все равно заболела? Если бы она не заболела, была бы она теперь счастливее? А я?

Потом я думаю, что, может быть, ее этот – уже не такой новый – образ мышления, существования, в результате лучше подготовит ее к реальности этой страны. Может быть, ее бесстрастность – это род невозмутимости, которая сможет вести ее через неведомые перемены нашего мира. Может быть, те свойства, об утрате которых я как бы от ее лица больше всего сожалел – сложный комплекс эмоций, открытость, даже бунтарство, – как раз те, утрата которых должна вызывать у меня облегчение. В самые оптимистичные мгновения я почти воображаю, что она как-то преодолела свой путь развития и стала человеком, лучше приспособленным к нашему времени и обстоятельствам. Она сама не испытывает грусти из-за того, какая она.