Но потом прежний цикл повторяется снова: если бы она не заболела; если бы не принимала ксикор. Если бы росла в стране, где нежность, уязвимость, романтику все еще если не одобряют, то хотя бы не преследуют. Кем бы она была? Кем бы я был – без чувства вины, без скорби, без скорби о чувстве вины?
Не волнуйся за нас. Хотя нет – волнуйся, но не больше, чем надо. Они не знают, что я пытался сбежать. И – понимаю, что я и себе, и тебе об этом постоянно напоминаю, – я все еще нужен. Пока есть болезнь, буду и я.
Дорогой Питер,
Пишу второпях, потому что не хочу упустить курьера до его отъезда. Я чуть тебе сегодня не позвонил – может, еще позвоню, хотя до канала защищенной связи добраться все труднее. Но если в течение ближайших дней придумаю, как это сделать, – позвоню.
По-моему, я уже говорил, что в начале лета стал выпускать Чарли на короткие прогулки одну. “Короткие” – не фигура речи: она может пройти один квартал на север до Вашингтон-мьюз, потом на восток до университета, потом на юг до северной стороны Вашингтонской площади, потом на запад до дома. Я не очень этого хотел, но одна из воспитательниц сказала, что стоит попробовать, – в сентябре ей одиннадцать, напомнила она мне, нужно выпускать ее в мир, хотя бы чуть-чуть.
И я пошел на это. В первые три недели я посылал за ней сотрудников службы безопасности, просто ради спокойствия. Но она поступала в точности так, как я велел, и из окна второго этажа я видел, как она возвращается к крыльцу и поднимается по лестнице.
Я не хотел, чтобы она видела, как я нервничаю, поэтому не спрашивал ни о чем до ужина.
– Как ты погуляла, котенок? – спросил я.
Она посмотрела на меня.
– Хорошо, – сказала она.
– Что ты видела?
Она задумалась: