– Да, – сказала я, – я понимаю.

Но я так и не спросила. Вечером, лежа в своей кровати, я сжимала в кулаке дедушкино кольцо, которое хранила под подушкой, потому что знала, что там оно будет в безопасности. В другой кровати спал муж. Он снова вернулся уставшим, дышал с усилием и по дороге на кухню споткнулся, но успел ухватиться за стол и только поэтому не уронил тарелки. “Ничего страшного, – сказал он мне. – Просто тяжелый день”. Я сказала, чтобы он шел спать, а посуду я помою сама, и он начал было спорить, но потом послушался.

Мне нужно было только позвать его по имени, и тогда он проснется и я задам ему вопрос. Но что, если я спрошу, а он ответит “нет”? Что, если он скажет, что хочет остаться здесь? “Он всегда будет заботиться о тебе”, – сказал дедушка. Но если я уеду, это всегда закончится, и тогда я останусь одна, совсем одна, и никто, кроме Дэвида, не защитит меня, и никто не вспомнит меня, не вспомнит, кто я, кем я была раньше, где я раньше жила. Благоразумнее было ни о чем не спрашивать – и пока я не спрашивала, я была одновременно и здесь, в Восьмой зоне, и не здесь, и по мере того, как приближалось двенадцатое октября, эта неопределенность казалась лучшим вариантом. Все было как в детстве, когда я только и должна была что следовать указаниям, когда мне не приходилось думать о том, что может случиться дальше, потому что я знала, что дедушка уже обо всем подумал за меня.

На протяжении нескольких недель я хранила в тайне две вещи. Первой было знание о грядущей эпидемии. Второй – знание о моем отъезде. Но если второй секрет был известен еще только одному человеку, то очень многие – все мои коллеги в лаборатории, сотрудники УР, государственные служащие, генералы и полковники, невидимые люди в Пекине и в Первом муниципалитете, чьих лиц я даже не могла себе представить, – знали первый.

И теперь его узнавало все больше людей. Не было ни официальных объявлений в новостных бюллетенях разных зон, ни общего объявления по радио, но все понимали, что что-то происходит. Как-то в конце сентября я вышла на улицу и обнаружила, что Площадь совершенно пустая. Исчезли торговцы, палатки, даже постоянно горевший костер. И не просто пустая, но еще и чистая: ни древесной стружки, ни кусочков металла, ни обрывков ниток, которые ветер поднимал в воздух. Все исчезло, хотя ночью я не слышала никакого шума – ни бульдозеров, ни моечных, ни подметальных машин. Пункты охлаждения тоже пропали, а с каждой из четырех сторон на входе снова поставили давным-давно снятые ворота и заперли их.