– Я не знаю, – сказал он, и вид у него был встревоженный. – Не знаю. Мне кажется, что это сердечная недостаточность. Но я знаю, что это не… это не та болезнь.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Мы видели некоторых заболевших, – сказал он. – И это не оно, я уверен. Если бы это был вирус, у него бы шла кровь из носа и изо рта. Но, Чарли, ни за что не отвозите его в больницу.

– Почему? – спросила я.

– Потому что. Они решат, что это та болезнь, – они знают не так много, как мы, – и его отправят прямиком в изоляционный центр.

– Изоляционных центров больше нет, – напомнила я ему.

Но он снова покачал головой.

– Есть, – сказал он. – Они просто называются по-другому. Но именно туда отправляют первых пациентов, чтобы… чтобы изучить их. – Он оглянулся на моего мужа, потом снова перевел глаза на меня. – Отведите его домой, – сказал он. – Пусть он умрет дома.

– Умрет? – спросила я. – Он умирает?

Но тут блондин снова подошел ко мне, и на плече у него висели две сумки – его собственная и моего мужа.

– Чарли, нам нужно идти, – сказал он, и я все так же машинально, сама не отдавая себе отчета, последовала за ним.

Некоторые мужчины поцеловали в щеку блондина, другие – моего мужа.

– Прощай, Эдвард, – сказал один из них, а за ним подхватили все остальные:

– Прощай, Эдвард. Прощай.

– Мы любим тебя, Эдвард.

– Прощай, Эдвард.

А потом дверь открылась, и мы втроем вышли в ночь.

Мы двинулись на восток. Блондин шел справа от моего мужа, я – слева. Руки мужа лежали у нас на плечах, и мы поддерживали его за талию. Идти он почти не мог, и его ноги все время волочились по земле. Он не был тяжелый, но из-за того, что мы оба были ниже его ростом, вести его было трудно.

На Гудзон-стрит блондин огляделся.