Я резюмирую:

(Мир как воля и представление. II. 529.)

– сущность человека – это омоложенная сущность его родителей;

– человек может поддерживать свое существование только через деторождение;

– смерть – это абсолютное уничтожение;

– индивидуальная воля, не омолодившая себя в ребенке, не обеспечившая своего продолжения в нем, безвозвратно теряется в смерти;

– центр тяжести жизни лежит в половом инстинкте, и, следовательно, только час совокупления имеет значение;

– час смерти не имеет никакого значения.

Если мы теперь назовем стремление человека сохранить себя в существовании, вместе с Шопенгауэром: утверждением воли к жизни; его стремление, с другой стороны, избавиться от существования, уничтожить свой тип, т.е. освободиться от самого себя, отрицанием воли к жизни, тогда

– человек утверждает свою волю наиболее ясно и определенно в акте деторождения;

– он может безопасно освободиться от жизни, от себя, искупить себя, только если оставит сексуальный инстинкт неудовлетворенным. Девственность – это непременное условие искупления, и отказ от воли к жизни неплодотворен, если человек овладевает ею только тогда, когда он уже утвердил свою волю в процессе рождения ребенка.

С этим утверждением за пределами собственного тела и до появления нового, страдание и смерть, как относящиеся к появлению жизни, также утверждаются заново, а возможность искупления, вызванная самой совершенной познавательной способностью, на этот раз объявляется бесплодной. Здесь кроется глубокая причина стыда за дело деторождения.

(Мир как воля и представление. I. 388.)

Я повторил ход мыслей моей философии во всем этом изложении и везде подкреплял его отрывками из произведений Шопенгауэра. Эти отрывки находятся среди других, которые говорят прямо противоположное: согласно уже цитированному гётевскому слову:

Это непрерывное установление и приостановление, безусловное произнесение и мгновенное ограничение, так что все и ничто одновременно является истинным.

Шопенгауэр писал его как ясный, трезвый, беспристрастный наблюдатель природы; другие же, о которых я сейчас упомяну, – как трансцендентальный философ, который поставил себя перед истиной со сжатыми руками, а затем ухватился за благородную богиню. В такие моменты на его иначе столь проницательный духовный взгляд, должно быть, ложилась плотная пелена, и его поведение в этом состоянии напоминало поведение человека, блуждающего в темноте и определяющего цвета предметов по данным осязания.