Я знал индивидуальность как свойство каждой органики, а значит, если она самосознательна, то и осознанна.

Теперь, чтобы заключить, что он присущ этому ускользающему, животворящему, мне совершенно неизвестному (!) принципу, нет никаких оснований; тем более, что я вижу, что повсюду в природе каждый отдельный вид – это работа общей силы, действующей в тысяче одинаковых видов.

(Мир как воля и представление. II. 536.)

То, что воля в нас боится смерти, происходит оттого, что здесь познание имеет перед собой сущность только в индивидуальном облике, отчего у него возникает иллюзия, что оно погибает вместе с этим, как, например, картина в зеркале, если ее разбить, кажется уничтоженной вместе с ней.

(ib. I. 569.)

Прошла целая бесконечность, когда нас еще не было: но это нас нисколько не огорчает. С другой стороны, то, что после мгновенного интермеццо эфемерного существования должна последовать вторая бесконечность, в которой нас уже не будет, кажется нам тяжелым, даже невыносимым

(Мир как воля и представление. II. 531.)

Нет большего контраста, чем между неумолимым бегом времени, которое уносит все его содержание, и жесткой неподвижностью того, что действительно существует, которое одно и то же во все времена.

(ib. 548.)

В любой момент времени все виды животных, от комара до слона, находятся вместе во всей своей полноте. Они уже много тысяч раз обновлялись и оставались неизменными.