В таких условиях юридическое и духовное раскрепощение крестьян не могло не вести в перспективе к разрушительному социальному бунту, а пока выражалось в росте хулиганства среди молодёжи, число которой стремительно росло — демографический всплеск рубежа веков был беспрецедентным, самым высоким в Европе (на 1900 г. перевес рождаемости над смертью составлял 15 человек на тысячу[634]). Раньше крестьян в покорности держал почти исключительно страх, теперь он уходил, пробуждая желание возмездия за былые обиды. С. Е. Трубецкой вспоминал, как старый верный дворецкий его деда, поклонник крепостного права, говорил в конце 1890-х гг. (мемуаристу тогда было девять лет): «Господа деревни не знают… Мужик — зверь! Руку лижет, а норовит укусить! Уж я-то знаю, свой же брат! Только управы на него теперь нет. Зазнался мужик! И всё хуже будет… Вот старый князь… Бог даст, не доживёт, а князьков-то (Осип показал на нас с братом), может, когда мужики и прирежут». Другое замечательное свидетельство о процессах, происходивших в деревне, — стихотворение Фёдора Сологуба, написанное в 1890 г., но опубликованное более чем столетие спустя. Из частного, мелкого факта поэт-символист делает далеко идущие (и пророческие) выводы:
Мальчику, встреченному Сологубом у колодца, вероятно, не больше 12–13 лет, в 1905 г. ему будет 27–28, в 1917-м — 39–40. Легко представить его активным участником исторических драм, случившихся в эти годы.
Крестьянская архаика «чёрного передела» рано или поздно должна была сомкнуться с социалистическими теориями, видящими в частной собственности главный порок старого, обречённого гибели мира.
Ещё одним полем социального (а в перспективе — и политического) напряжения стремительно становился рабочий вопрос. Профессиональных пролетариев было немного, в Европейской России — чуть более двух миллионов (2 % населения), но их борьба за свои экономические права с работодателями была хорошим горючим материалом для революционной пропаганды в силу высокого уровня грамотности в этой среде.
Ну и, наконец, существовал целый клубок национальных вопросов. Наиболее серьёзные из них к началу XX века — польский, финляндский и еврейский, но, так или иначе, искры конфликтов на этнической почве вспыхивали повсеместно.
Все эти запущенные болезни давно требовали уврачевания, но серьёзное лечение постоянно откладывалось, и в какой-то момент они разом проявились в самой острой форме.
«Слабосильный деспот»
«Слабосильный деспот»
Не менее тяжёлой проблемой России, чем перечисленные выше, был её последний император, как будто нарочно не созданный для правления в столь смутное время. Мнения современников о нём достаточно единодушны. Современные его апологеты (например, С. В. Куликов[635]) ищут в Николае Александровиче какую-то скрытую глубину, «загадку». Но если исходить из данных источников, загадка — только в уникальной пустоте, заурядности этого государя, поистине какого-то «человека без свойств», прикрытого маской безупречной воспитанности. Незлой, неглупый, но чрезвычайно элементарный и эмоционально, и интеллектуально, лишённый ярких индивидуальных черт, кроме разве поразительной душевной инфантильности.