Стоит уточнить, что те намерения, на которых упорно стоял государь, не представляли собой какой-то цельной и продуманной программы — на это он по свойствам своего ума не был способен. В ряде случаев он легко менял мнения, уступая нажиму министров или родственников. С ним «никогда нельзя знать, что он вздумает предпринять на следующий день» (С. Ю. Витте). Так, в конце 90-х царь сначала, под влиянием Победоносцева, отклонил предложение Витте о создании комиссии по крестьянскому делу, затем согласился с Витте, но позже, вняв доводам Дурново, решил всё-таки с комиссией повременить. Тогда же в.к. Александр Михайлович убедил государя в невыгодности допущения в Россию иностранных капиталов, но вскоре его обратно переубедил Витте. Очевидно, эти, как и многие другие, вопросы текущего управления императора не слишком занимали, и он был к ним более или менее равнодушен. Характерно, что он не тратил много времени на выслушивание министерских докладов, редко продолжавшихся более 20 минут, иначе монарх начинал скучать, поэтому некоторые сановники специально старались его рассмешить. Не читал он и записок более 2–3 страниц, в связи с чем Киреев возмущался: «Да это ведь ужас! Наша государственная жизнь протекает с силой внимания 5-и, 6-и минут».

Но, несомненно, были вопросы, для Николая Александровича принципиально важные, взгляды на которые он не менял, несмотря ни на что. Например, продвижение России на Дальний Восток, приведшее к Японской войне. Или канонизации новых святых (прежде всего Серафима Саровского). Или твёрдый отказ отменить ограничительные меры в отношении евреев. Или решение лично возглавить армию в разгар Мировой войны, вопреки мнению большинства министров. Легко заметить, что все указанные примеры связаны с исполнением царём своей государственно-религиозной миссии, какой он её видел, — это не «мелочи» практической жизни, а великие свершения, имеющие благословение Свыше. Причём наличие благословения определялось не официальной Церковью, а данными интимного религиозного опыта императора, писавшего П. А. Столыпину о своей позиции в еврейском вопросе: «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос всё настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать её велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царёво в руцех Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать ему в том ответ». Впрочем, «внутренний голос» нередко питался внушениями близких людей и разного рода сомнительных «духовных авторитетов». Успех в дальневосточной политике венценосцу предсказывал «лионский магнетизёр» месье Филипп, а отъезд на фронт в 1915 г. одобрил «друг» царской семьи — Григорий Распутин. По наблюдениям В. Н. Коковцова, царь оптимистически «верил в то, что он ведёт Россию к светлому будущему, что все ниспосылаемые судьбою испытания и невзгоды мимолётны и, во всяком случае, преходящи».