Замечательно, насколько «простецкий» взгляд Бугрова совпадает в своей сущности, совершенно разнясь по форме, с «культурной» характеристикой самодержца в дневнике крайне правого публициста и политика, одного из лидеров Союза русского народа Б. В. Никольского (апрель 1905): «Он [Николай II], при всём самообладании и привычке, не делает ни одного спокойного движения, ни одного спокойного жеста. Когда его лицо не движется, то оно имеет вид насильственно, напряженно улыбающийся. Веки всё время едва уловимо вздрагивают. Глаза, напротив, робкие, кроткие, добрые и жалкие. Когда говорит, то выбирает расплывчатые, неточные слова и с большим трудом, нервно запинаясь, как-то выжимая из себя слова всем корпусом, головой, плечами, руками, даже переступая… Его фигура, лицо и многое в нём понятно при мысленном сопоставлении монументальной громады Александра III с зыбкою и лёгкою фигуркою вдовствующей императрицы. Портреты совершенно не дают о нём представления, так как, при огромном даже сходстве, портретом трудно передать нервную жизнь лица. В этом слабом, неуверенном, шатком человеке точно хрупкий организм матери едва-едва вмещает, того и гляди — уронит или расплещет, тяжёлый, крупный организм отца. Точно какая-то непосильная ноша легла на хилого работника, и он неуверенно, шатко, тревожно её несёт. Царь точно старается собраться в одно целое, точно судорожно держится, чтобы не рассыпаться на слишком для него тяжёлые черты лица. В нём всё время светится Александр III, но не может воплотиться. Дух, которому не хватило крови, чтобы ожить».

Но всё же монаршее слабоволие было не абсолютным. Гурко оговаривается, что «если Николай II не умел внушить свою волю сотрудникам, то и сотрудники его [в определённых вопросах] не были в состоянии переубедить… Царя и навязать ему свой образ мыслей. Мягкохарактерный и потому бессильный заставить людей преклоняться перед высказанным им мнением, он, однако, отнюдь не был безвольным, а, наоборот, отличался упорным стремлением к осуществлению зародившихся у него намерений». Но таким образом проблема только усложнялась — не обладая способностью повелевать, Николай Александрович упорно пытался быть сильным правителем, поднимая на свои немощные плечи совершенно непосильную для них ношу. Тот же Гурко вспоминает: «…в личности Николая II наблюдалось странное и редкое сочетание двух по существу совершенно противоположных свойств характера: при своём стремлении к неограниченному личному произволу он совершенно не имел той внутренней мощи, которая покоряет людей, заставляя их беспрекословно повиноваться. Основным качеством народного вождя — властным авторитетом личности — Государь не обладал вовсе. Он и сам это ощущал, ощущала инстинктивно вся страна, а тем более лица, находившиеся в непосредственных сношениях с ним». «Слабосильный деспот», — очень точно определил личность императора П. Н. Дурново. Как справедливо полагал Гурко, главной причиной крушения Российской империи и стало стремление венценосца «осуществить такой способ правления, который не соответствовал мощи его духовных сил. Иначе говоря, быть самодержцем, не обладая необходимыми для этого свойствами». Не случайно некоторые чуткие современники (В. О. Ключевский, по свидетельству А. А. Кизеветтера, В. Н. Коковцов, по свидетельству Н. Н. Покровского) были уверены, что Николай II — последний российский монарх.