– Да, и только поэтому я терплю его в своем доме. – Она снова качает головой. – Ради всего святого, ума не приложу, почему я это делаю.

– Может, ты простила его? – рискует предположить Жозефина.

– Нет. Нет. Только Бог может прощать. – В ее голосе звучит покорность. – А нам остается лишь безропотно принимать. Я смирилась с тем, что он был еще мальчиком, когда началась война, и у него не хватило мужества поступить правильно.

– Может, иногда попросту не знаешь, что правильно. – Жозефина думает о том, как отдалилась от матери, потянулась к отцу, сознательно причинила ей боль.

Суазик мотает головой:

– Нет, думаю, мы знаем, что правильно, только нам недостает смелости поступать правильно.

Неужели это то, что случилось с Жозефиной? Неужели ей не хватило духу объясниться с матерью? И вместо этого сбежала? Боже, она совсем запуталась! Жозефина вытирает глаза, глотая слезы. Ее слезы никому не помогут.

– О чем был ваш последний разговор с мамой? – Ну вот, теперь она это сказала.

Суазик замирает, и Жозефина чувствует, как воздух между ними набухает и тяжелеет.

– Мы как раз получили твое письмо из Англии и еще одно – от твоего отца, – наконец говорит Суазик. – Она была расстроена.

– Из-за меня. – Жозефина снова сглатывает, выдавливая из себя следующие слова. – Потому что я хотела остаться с… потому что не хотела возвращаться домой. – Слезы, так долго сдерживаемые, вырываются из самых глубин ее души. Теперь их уже не остановить. Это она во всем виновата. Так она и знала.

– Нет. Нет. – Суазик подходит к Жозефине и заключает ее в теплые крепкие объятия, нежно укачивая, как ребенка. – Это из-за меня. Она была расстроена из-за меня. Потому что я не позволяла ей говорить о нем. О твоем отце. Я не позволила ей сказать тебе правду о том, кто твой отец.

– Почему? – Гнев смешивается с чувством вины, и Жозефина отстраняется от Суазик. – Только потому, что он – немец?

– Да. – В ее ответе, простом и честном, Жозефина не улавливает и тени стыда.

Суазик достает из рукава носовой платок и вытирает ей глаза.

– Ты не жила в войну, – мягко произносит она. – И не знаешь, каково это было. Я надеюсь, тебе никогда не придется стать свидетелем насилия, жестокости. Спроси свою мать. Мы должны были защитить тебя от этого. Если бы люди узнали, что твой отец – бош, тебя бы затравили, даже ребенка. Но чтобы наша легенда сработала, все должны были притворяться, особенно ты. И ложь себя оправдала, не так ли? У тебя было беззаботное, мирное детство. – Суазик учащенно дышит, как будто совершенно обессилела после своей короткой речи.