Более чем через сорок лет Волконский вспоминает эйфорию, которую испытывал он и его товарищи от перспектив того, что они еще могут достичь: «С самого начала вступления моего в это общество, я сделался ревностным деятелем по оному, почел обязанностью не удаляться из России и изменил принятое мною намерение надолго отлучиться за границу (с. 403 Записок). Мое вступление в тайное общество было встречено с радостью другими членами, и с этого момента я стал страстным его членом. Я говорю со всей совестью, что собственными глазами я полностью понял, что вступаю на благородный путь гражданского действия». Помимо приведенных выше извинений, Волконский мало говорит о причинах своего становления декабристом. Но в показательном замечании о своем настроении после провозглашения конституции Польши Волконский сказал, что тогда он начал желать, «чтобы отечество выдвинулось из грязной колеи внутреннего своего быта»[866]. Не менее показателен рассказ о политическом пробуждении своего поколения приводит в своих мемуарах офицер Гвардейского экипажа А. П. Беляев, участвовавший в восстании декабристов. Он вспоминал, что многочисленные тайные общества разрабатывали конституции, от умеренных монархических до радикально-республиканских, «так что в период с 1820 года до смерти Александра I либерализм стал уже достоянием каждого мало-мальски образованного человека». И хотя Беляев, ставший автором устава Общества морской гвардии (1824), в своей ностальгической ретроспективе, без сомнения, склонен к преувеличению, его своеобразные воспоминания довольно ясно передают ощущение преобладающих настроений среди его молодых соратников в начале 1820-х: «Все мы мечтали о республике, все представляли себе это золотое время народных собраний, где царствует пламенная любовь к отечеству, свобода, ничем и никем не ограниченная, кроме закона, полное благосостояние народа». Он и его группа сверстников имели в виду примеры Греции, Рима, Франции и Америки, где публичные площади были наполнены собраниями людей, свободных, благородных и добродетельных республиканцев, «где рисовались перед нашими глазами старый и новый Бруты, поражающие деспотизм»[867].

Еще одно вспоминание о политическом климате того времени можно найти у другого мемуариста, А. И. Кошелева, который описывает антиправительственные настроения, преобладавшие в разговорах в начале 1820‐х годов. «Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, 18-летним юношею, у внучатого моего брата Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года». Здесь он наслаждался обществом декабристов К. Ф. Рылеева, Э. П. Оболенского и И. И. Пущина. Рылеев читал свои «патриотические думы», и все говорили о насущной необходимости «d’en finir avec ce gouvernement»[868].