Писатель Д. Н. Свербеев вспоминал, что в юности он, «довольно равнодушный к великим тогдашним идеям свободы, равенства и братства, любил в редких случаях ими похвастаться». Свербеев описывает один такой случай, который едва не стоил ему свободы. Это случилось, когда он был студентом последнего курса Московского университета и был представлен родственником П. А. Кикиным «обскуранту дедушке» адмиралу Шишкову. Шишков попросил Свербеева сказать ему, сколько сословий было в России. «Тут мое раздраженное терпение лопнуло и я громко выговорил: — Два. — Как два? — Да-с, ваше высокопревосходительство, два. — Только? — Только. — Какие же? — Деспоты и рабы». И Шишков, и Кикин были шокированы и немедленно приказали несчастному Свербееву вернуться домой, угрожая отправить его в Петропавловскую крепость.

Зная репутацию царя, Свербеев действительно опасался ареста за свою политическую некорректность: «Александр I, вопреки всем прекрасным качествам своего сердца, не оставлял без преследования ни одной грубой выходки крайнего либерализма и имел привычку отрезвлять иногда довольно долгим заточением или ссылкой тех, которых считал противниками своей верховной власти». При этом Кикин умолял Свербеева не губить себя и не портить репутацию уже скомпрометированного Московского университета. Кикин взялся уладить дело с Шишковым, которого «до крайней степени раздражил и напугал твой дерзкий ответ». «Ты не можешь знать, в какое время мы живем, и какие последствия могли бы выдти из вчерашнего случая, если б слух о нем дошел до государя, или, что еще хуже, до Аракчеева»[869].

Записки Свербеева отражают растущее участие многих представителей его поколения в вопросе политического будущего России в посленаполеоновской Европе. Как позже вспоминал один современник: «Молодые люди уже в 1818 году составили тайные общества в Москве, а потом в Петербурге и в некоторых других губерниях; общества сии отчасти были известны императору, но он их пренебрег, дальнейших изысканий не делал, а искра тлелась»[870].

Настроение радикального реформизма, заключавшееся в этой «искре» и распространившееся в последнее десятилетие правления Александра I, выросло, как аккуратно выразился Теодор Шиман, «из благородного семени», которое «в любых других условиях, кроме преобладающих в России, могло дать благородные плоды»[871]. Однако из‐за атмосферы скрытности, созданной самим царем, благонамеренные и благородные реформаторы превратились в революционеров, которые видели в свержении государства единственное реальное средство улучшения невыносимой ситуации.