Такая неуверенность перекликается с тем, что чувствовали сами декабристы. И. Д. Якушкин упорно отказывался от наименования «декабрист», хотя был приговорен «по первому разряду» к пожизненным каторжным работам за участие в заговоре с самого начала в качестве участника и основателя «Союза спасения». Он настаивал на том, чтобы так называли исключительно тех, кто действительно участвовал в восстании. М. А. Бестужев, который был на Сенатской площади 14 декабря, обозначил свое согласие с узким определением Якушкина в 1869 году, говоря, что к тому времени в живых оставались только два других подлинных декабриста: А. П. Беляев и А. Е. Розен. Очевидная сложность узкого определения Якушкина состоит в том, что он исключает очень много выдающихся фигур, в частности П. И. Пестеля, лидера Южного общества, который был арестован за день до восстания, но впоследствии казнен за свою ключевую роль в заговоре.
Ильин особенно настороженно относится к общепринятому использованию термина «движение декабристов», что видно из того, что он помещает его в кавычки всякий раз, когда использует. В основе этой терминологической проблемы лежит вопрос об определении понятия «декабрист», от которого, в свою очередь, зависит точное количество тех, кого можно идентифицировать как декабристов, будь то «видимых» или «невидимых», и, следовательно, масштабы поддержки реформирования России в конце царствования Александра I. Вопрос не новый. Он был поднят почти сорок лет назад настоящим автором в биографии К. Ф. Рылеева 1984 года, когда в историографии декабристов доминировало то, что Ильин и другие российские историки-ревизионисты теперь обычно отвергают как «искажения» их советских предшественников. Релевантный и, на мой взгляд, все еще справедливый отрывок гласит следующее:
Действительно, в некотором смысле термин «движение» излишне формален в применении к декабризму. Хотя все участники тайных обществ, несмотря на их пестрый и неоднородный состав, были представителями привилегированного класса, можно говорить об определенном феномене в умонастроении, овладевшем многими прогрессивными, талантливыми и одаренными богатым воображением личностями той эпохи[885].
Ильин подвергает сомнению некритическое допущение, характеризовавшее поколения российских и советских историков о том, что «Алфавит» членов тайных обществ декабристов, составленный в 1827 году А. Д. Боровковым, был исчерпывающим и, следовательно, окончательным. Он утверждает, что, напротив, боровковский список причастных к тайным обществам и восстаниям на самом деле неполный и неточный и поэтому неоправданно рассматривать его как наиболее авторитетный источник информации о степени членства декабристов. Более того, с методологической точки зрения было бы необоснованно ограничивать членство в тайных обществах декабристов только теми, кто назван в окончательном приговоре суда: поиск, несомненно, должен вестись значительно шире за счет обращения ко множеству других источников, включая мемуары (