Н. М. Карамзин был в Зимнем дворце с дочерями в день восстания. Через пять дней, 19 декабря, он написал И. И. Дмитриеву, восхваляя решительность Николая I: «Новый Император оказал неустрашимость и твердость. Первые два выстрела рассеяли безумцев с Полярною Звездою, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами. <…> Я, мирный Историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа. <…> Вот нелепая трагедия наших безумных Либералистов! <…> Солдаты были только жертвою обмана»[953].

Шок Карамзина по поводу манипуляции лидерами повстанцев преданности своих подчиненных престолу с еще большей остротой находит отражение в дневниковой записи барона В. Р. Каульбарса, который отметил, что только после подавления восстания стала ясна его настоящая причина: «К этому времени стало уже известно, что поводом к заговору вовсе не был великий князь Константин Павлович и что обстоятельство это было выбрано только для того, чтобы возбудить нижних чинов к мятежу. <…> Со стороны заговорщиков было ужаснейшей подлостью — обманом вовлечь несчастные войска в их гнусное предприятие, убедив их в том, что они выполнят свой долг, оставаясь верными своей клятве»[954].

Автобиография М. А. Корфа отражает его шокированность участием в восстании нескольких старых школьных друзей, хотя он не называет никого из них по имени: «И как изобразить мое удивление и мой ужас, когда после открылось, что в рядах безрассудных возмутителей было несколько лицейских моих товарищей, несколько ближайших моих знакомых, в которых я никогда не подозревал не только подобных замыслов, но и малейшей наклонности к ним!»[955]

Подобное недоверие в сочетании с резким презрением и совершенно негативный взгляд на восстание выражает мемуарист М. А. Дмитриев: «Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собою согласных, не было определенной цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь, сами не зная зачем и что делать. Эго была ребячья вспышка людей взрослых, дерзкая шалость людей умных, но недозрелых!»[956]

Другой видный деятель образованного дворянства, поэт В. А. Жуковский, столь же язвительно отзывался о тех, кого В. И. Ленин впоследствии назвал «лучшими людьми дворянства». В письме брату одного из них, А. И. Тургеневу, отправленному через два дня после восстания, Жуковский негодовал: «Какая сволочь! Чего хотела эта шайка разбойников?» О своем коллеге-поэте В. К. Кюхельбекере, присоединившемся к заговорщикам на Сенатской площади, Жуковский писал, что это «зверь, для которого надобна клетка». «Вся эта сволочь составлена из подлецов малодушных», которые действовали как «презренные злодеи». Комментируя выходку Жуковского, Пиксанов иронично подчеркивает резкость тона столь прославленного, такого христианского и гуманистического писателя, который «писал брату декабриста и о декабристах, среди коих у него было много друзей» (160). Большинство из тех, кто лично отреагировал на заговор декабристов, присоединились к нарастающему хору глубоко враждебного неодобрения. Отнюдь не сочувствуя осужденным декабристам, многие считали, что с ними обращались слишком снисходительно благодаря их статусу и связям. В полицейском отчете Бенкендорфу отмечалось, что существовало общее ощущение, что «многие осуждают это снисхождение, так как говорят, „оно никогда не проявляется в отношении людей простых, хотя и менее виновных, чем заговорщики. Нет никакого основания быть снисходительным к этим последним, объясняя это снисхождение уважением к тому положению, какое они занимали в свете“»[957].