Были и некоторые исключения. Мемуарист граф М. Д. Бутурлин (1807–1876), писавший в конце 1860‐х годов, признался, что в ретроспективе удивлен своим сочувствием в 19‐летнем возрасте к судьбе казненных декабристов и своим негодованием по поводу репрессий правительства; эти же чувства тогда разделяли и его сестры. В конце концов, утверждал теперь Бутурлин, редкое правительство не казнило бы тех, кто был признан виновным в попытке свергнуть государство и убить его лидеров. Свой благожелательный взгляд на казненных декабристов как на «первых мучеников русской гражданской свободы» он объяснял своим либеральным английским образованием. Тем не менее более сорока лет спустя Бутурлин утверждал, что, хотя декабристов нельзя ни извинить, ни простить, их не следует слишком строго судить за то, что они разделяли почти те же «либеральные тенденции», которые характеризовали «ранние политические действия самого императора»[958]. Другим исключением был необычайно уравновешенный взгляд барона А. И. Дельвига, инженера, родственника поэта А. А. Дельвига, который был опечален «хором неодобрения». Этот отрывок из его красноречивых мемуаров подтверждает, что преобладающая реакция дворянства на декабристов была действительно враждебной:

Об этом времени у меня осталось самое грустное воспоминание. Не только никто не старался в своих суждениях оправдать по возможности деятелей тайных обществ, но все их осуждали, и кара правительственная, конечно, не превосходила той кары, которая на них налагалась мнением общества, по крайней мере того общества, которое мне было тогда доступно, чему явным доказательством может служить то, что известия о наказаниях, к которым были приговорены члены бывших тайных обществ и которые были неоднократно перечитаны, не вызывали сострадания (164).

Однако другой мемуарист, А. И. Кошелев, пишет нечто совершенно иное. Он описывает шок от совершенно неожиданных смертных приговоров, вынесенных Верховным уголовным судом: «За все время правления Александра не было ни одного смертного приговора, и смертная казнь считалась полностью отмененной». Однако теперь «никакие слова не могли передать того изумления и отчаяния, которые охватили всех». Это настроение, по утверждению Кошелева, сохранялось и во время коронации Николая I в Москве, которая была отмечена всеобщим унынием и опасениями относительно будущего[959].

Однако Русская православная церковь, которая также выступала против декабристов, не питала к ним особого сочувствия. Новогоднее послание «Слово православным воинам на новый 1826 год» было сосредоточено на справедливости возмездия, ожидаемого от осужденных повстанцев, и утверждалось, что «необходимость строгого примера требовала их казни» (167). Этого беспощадного взгляда, несомненно, придерживалось дворянство обеих столиц. Для большинства дворян быстро стало очевидно, что попытка декабристов осуществить фундаментальную реформу путем государственного переворота на самом деле намного превзошла ожидания русского дворянства, того единственного класса, который мог бы поддержать его и к которому принадлежали сами руководители заговорщиков.