Ла-Ла снова принялась за вязание.

Ариф пересел к Ясмин. Он выглядел осунувшимся и растерянным, подбородок и щеки заросли густой щетиной. Раньше, когда Ариф пытался отпустить бороду, она росла жидкой, отчего он казался еще моложе. Теперь он больше не выглядел молодым. За неделю он постарел на десять лет.

– Я не могу молиться, – сказал он. – Пытался, но не могу.

– Ничего страшного, – сказала Ясмин.

– Точно? Дело в том… – На несколько секунд его заворожило щелканье спиц Ла-Ла. – Дело в том, что я стопудово мусульманин. Но не особо верю в Бога. А ты? Ну, то есть я знаю, что ты молилась с мамой и все такое, так что…

Ясмин поразмыслила.

– А я, кажется, да, – ответила она. – Возможно.

– Ты ближе к Аллаху, чем я.

Она покачала головой:

– Нет. Стопудово нет.

– Готово. – Баба наконец отложил сумки с пряжей. – Много распутывания, но теперь дело сделано. – Он хлопнул в ладоши. – Эта задача прояснила мне мысли, и кое-что представилось мне очевидным. – Он провел языком по губам. – Я должен поехать домой и отдохнуть. От усталого мозга никому нет пользы. – Он встал и, по обыкновению отвесив легкий церемонный поклон, пошел прочь.

– Баба! – Ясмин вскочила, чтобы побежать за ним, но Ариф удержал ее за руку.

– Он прав. Пусть идет.

Седьмой день

Седьмой день

На седьмой день в Моттингэмской больнице Баба вернулся в бой. Он прибыл в своем лучшем костюме и при галстуке и стал непрерывно ходить туда-сюда по коридору. Его туфли громко скрипели на кафельном полу.

– У малышки шелушатся ладони, – сказал он Ясмин. – На что это указывает?

– Экзема? Псориаз?

– Ни в коем случае. Ладони не опухли, но кое о чем нам говорят. О чем?

– Не знаю.