Заседания новоселовского кружка внешне могли выглядеть как академические семинары: они протекали как обсуждение той или другой богословской проблемы. Однако их целью ставилось не рациональное, а опытное богопознание. Гарантией его истинности было предполагаемое при успешном «соборовании» единение с Христом, стяжание Христова разума. Налицо был опять-таки пафос гностицизма, – правда, дозволенного, церковного; именно идея соборного гнозиса в XX в. вычитывалась у Хомякова. Любопытно, что Новоселов не противился тому, что кружок ставился его членами под покровительство не только Христа, но и Софии. Симптоматичен эпизод 1912 года (соловьевская идея Софии – усилиями Флоренского – именно тогда начала «воцерковляться»). В конце 1912 г. состоялось чествование Новоселова в связи с десятилетним юбилеем издаваемой им «Религиозно-философской библиотеки». Среди прочих Новоселова поздравили старцы Зосимовой пустыни: их представитель подарил ему икону Смоленской Божией Матери, особо чтимую пустынью. В ответ новоселовский кружок в лице о. Иосифа Фуделя передал в пустынь икону Софии Премудрости Божией – «эзотерическую» святыню кружка. Искания Христа в нем сплетались с исканиями Софии, что придавало новоселовскому кружку специфический колорит феномена Серебряного века.

Все же задача кружка представлялась его членам как бы двуединой: поиски соборности имели цель познавательную (речь шла, разумеется, о сущностном познании), но и познание осуществлялось ради единения. Собственно гносеологическую сторону соборности интересно проблематизировал Бердяев в своей книге о Хомякове 1912 г.; по-видимому, вдохновение Бердяев тогда черпал в новоселовском кружке. Это самый христианский труд Бердяева, и он свидетельствует о том, что борцу с «исторической» Церковью отнюдь не было все же чуждо сердечное понимание православной церковности. Любовь и уважение к гению Хомякова, этого «рыцаря Церкви»[851], одушевляют книгу от начала до конца; одобрение Бердяева редко и дорогого стоит! – Личность и творчество Хомякова затронули самый нерв интересов Бердяева: вслед за Новоселовым он выделял у Хомякова любовь к свободе, что было естественным для уже состоявшегося автора «Философии свободы»[852]. Правда, почти ницшеанская бердяевская «свобода» отнюдь не совпадала с православной и «русской» «свободой» по Хомякову, которую он противопоставлял механистическому и рациональному детерминизму Запада. Равно была она совсем не то, что «свобода» в глазах Новоселова – та церковная «абсолютная, безграничная свобода», которая совпадает с «абсолютным отказом от себя»[853]. Также Бердяеву импонировала и хомяковская «соборность», как бы не требующая никаких высших формальных санкций, – романтическое, по сути, народное единство в любви: «Свободная соборность в любви – вот где истинный организм церковный» (с. 310). Впрочем, несмотря на свой «прирожденный антиклерикализм»[854], в книге 1912 г. Бердяев призывает к верности – «по-хомяковски» – «священству и святыне» (с. 296) – т. е. православию, Церкви. Верность же эта для раннего Бердяева имела гносеологическое обоснование. Бердяев следовал своим предшественникам (Соловьеву прежде всего), когда присоединялся к идее Хомякова (а вместе славянофилов «и всей русской философии»), согласно которой «источником всякого богословствования и всякого философствования должна быть целостная жизнь духа, жизнь органическая», – путь иной ведет в рационалистический тупик «отвлеченных начал». Но «цельная <…> жизнь духа дана лишь в жизни религиозной, лишь в жизни Церкви» (с. 323). Именно стремление вырваться за пределы субъект-объектной послекантовской гносеологии – почувствовать вкус познавательного слияния с объектом, приобщиться к мировой тайне, Истине – влекло «философа свободы» в православные круги.