Как видно, приход Евгении к Церкви был непростым – сопровождался борьбой с самой церковной идеей, а также конфессиональными метаниями, осложнявшимися постоянным «диалогом» с теософией в лице С. Герье и мачехи: то Евгении казалось, что до принятия Христа ей (и «всем нам») надо заново пройти через Индию – в теософской практике «вспомнить» свои арийские корни; то она загоралась идеей «эзотерического христианства» Анны Безант и размышляла о возможности постижения «Христа в душе, Христа Галилеи и Христа космического»[876]. Надо сказать, все эти тенденции сохранились во внутренней жизни и присоединившейся к православию Евгении Герцык (достаточно указать на ее вступление в 1913 г. в Антропософское общество). И уже с самого начала обращения ее вдохновляла «будущая высшая» церковная форма – Церковь Вселенская, идеал Соловьева и Федорова, в которой «все… будут живы»[877]. Апокалипсически-церковная установка всегда была то ли противовесом, то ли препятствием для усилий Евгении утвердиться конфессионально. Очень редко она отказывалась от свободы искать, непосредственно жить, – быть самой собою.

Вяч. Иванов (понимая, видимо, что теряет одного из своих самых преданных последователей) пытался отговорить Евгению от принятия православия: дескать, слишком для нее это рано, она не готова. Однако мистагог уже утратил власть над нею. В конце апреля 1911 г. он получает от Евгении письмо: «Все доводы упали. Все значение Церкви собралось для меня в литургии, и мимо тех врат я не хочу, не вижу пути… Жажду таинства покаяния… Сегодня вторник – а в субботу совершится надо мною миропомазание… Это будет в Марфо-Мариинской общине великой княгини, потому что о. Синайский оттуда; меня пугала и отвращала эта обстановка, но увидела, как там тихо и просто»; «меня встретила только ласка и радость, такая светлая радость совсем чужих людей. Это еще непонятней, это еще непохожей на мою темную душу»[878]. С отцом Евгением Синадским, хорошим знакомым Бердяева по кружку Новоселова, у Евгении Герцык было полное взаимопонимание. – Иванова хватило не только на «благословляющую» телеграмму, но и на письмо к Евгении. В дальнейшем он не баловал ее ответами на пылкие послания: дело шло к оформлению уже состоявшегося союза с В. Шварсалон, этой странной влюбленной паре было совсем не до Евгении.

Между тем о деталях события, столь значимого для Е. Герцык, больше всего сведений дают все же, наряду с дневниками, ее письма к Иванову. Со всей несомненной достоверностью она ощутила, сакраментально приняв православие, рождение в себе «нового человека» вслед за мистической смертью «старого», греховного: «Это было так реально, как ничто в жизни». Таков плод вступления в Церковь, присоединения к Телу Христову. Великий духовный «Дар», полученный Евгенией, она – уже в плане психологии – воспринимает как «непрестанное счастье, изумленную благодарность», «светлую, изумительную радость»: «лилось так, как будто только и может литься вечно». Обитель сделалась для Евгении родным домом, сестры – собственной семьей: «Несколько дней я жила совсем с ними – в шесть утра ехала на Ордынку, возвращалась ненадолго домой, где была предотъездная (в Судак на лето. – Н. Б.) суета, а вечер опять проводила у них в обительском саду, и после вечерни одна сидела в темной домовой церкви, где только несколько лампадок горели и сестра тихо прибирала». Впервые именно в Обители Евгения встретила совершенно бескорыстную и чистую, благодатную – как бы естественную по ее непосредственности, но на самом деле сверхъестественно-мистическую, христианскую любовь. «Теперь вы – наша радость», – сказал о. Евгений. В его лице и через него Евгении Казимировне начала приоткрываться церковная – несказанная тайна. «О. Евгений, такой богатый любовью и соборованием, такой совершенный священник, – не проповедник, не прозорливец, а тихий вратарь благодати. Через него меня озарила тайна священства, самая, самая непостижимая для меня, и какой-то мир и счастье давала мне каждая его беседа»[879]: переживания Евгении говорят о том, что она стала церковным человеком. Но поначалу ей трудно было понять, что благодатный Дар – это только залог спасения, что его надо беречь и возгревать. С неизбежностью Евгения возвращается из атмосферы Обители в свою жизнь – к своим привычным представлениям и проблемам. Начинается вновь полемика с теософией, встреча с «Землей» – весенней крымской природой – вбрасывает в «бессилье тоски»: языческая радость, упоение зноем и ароматами уже не для Евгении, в Таинстве у нее атрофировались соответствующие органы восприятия… Но христианская жизнь – это колебание чашек весов. Церковь стала для Евгении спасительной реальностью, и, вопреки смущающим помыслам, она держится за нее. Спустя год после миропомазания она признается Иванову, что истина Церкви для нее значимее ивановского – до конца не изжитого влияния: «И все же мои самые-самые близкие для меня и освобождающие знания я черпаю <…> в церковных таинствах»[880]. Церковь не только внесла в жизнь Евгении новый опыт любви – она непрерывно вдохновляла ее как мыслителя.